"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— У нас — никак. Нас так делают с рождения. — Адалис поправила ей ленту — невесомо, как поправляют ветку. — Вам — проще. Вам должны. Все и всё. Долг скучен: о нём не думают, его просто взимают. Попробуйте пройти до конца галереи с мыслью, что всё это, — она не повела рукой, но галерея как-то сама обозначилась вся, от перил до вазы, — уже ваше. Оплачено. Скучно.

Вам должны — скучно. Полжизни она учила это слово с одного конца — а у него, оказывается, имелся второй.

И Айра пошла. С пятки, подбородок на ноготь, — и с мыслью, что всё уже её. Перила — её, чего на них смотреть. Ваза — её, пусть стоит. Двор — её, включая Отта. Взгляд, которому запретили считать чужое, потому что чужого нет, лёг поверх голов сам, без усилия. И полгалереи она прошла человеком, у которого никогда в жизни не было цен — только вещи.

Получалось. Страшно сказать — получалось.

У поворота ей встретился писарь из служб — с бумагами, спешащий. Он уступил дорогу и поклонился. Не кивнул на ходу, как кивнул бы смотрительнице, — поклонился, в пояс. И пошёл дальше, не оглянувшись: незнакомые благородные гостьи в его мире вопросов не вызывали. На то они и благородные, чтобы ходить, где изволят.

Её не узнали совсем. Во дворе академии прошёл человек, в котором не было ни адептки Сол, ни смотрительницы, — и двор его пропустил.

Она дошла до конца галереи, свернула за угол и остановилась.

Получилось.

Радость пришла — и оказалась пополам с холодком. Человек, которого никто не узнал, — это ведь была её работа, её хлеб, её лучшее «я» три года подряд. Просто раньше после такого она уносила кошельки. А теперь стояла за углом в чужом плаще, и уносить было нечего, кроме самого факта: её здесь нет.

Додумать ей не дали. Со двора, нарастая, шёл голос Отта — служебный, звонкий, в полную грудь:

— ...и я говорю: которая гостья? Где значится? Ворота никого не вписывали! Старуху с лотком — тоже никто не вписывал! И малого конюхи не знают, а конюхи всех знают! Трое, трое за один день, и все — ниоткуда! Я обязан доложить: по академии ходят неучтённые!

Айра прикрыла глаза.

Трое за один день, в перепись. Смотрительницу она не сняла — зато развела в академии население.

Плащ, перчатки и лента снялись за углом разом. Третье снятие за день и самое быстрое: этому она сегодня выучилась накрепко. Из-за угла вышла смотрительница — своей походкой, со своим лицом. И с тем самым выражением скучной служебной озабоченности, от которого у дворни отлегает, а у нарушителей нет.

— Что за шум?

— Неучтённые! — Отт развернулся к ней целиком, сияя тревогой. — Трое! Старуха, малый и благородная гостья! Ходят — а нигде не значатся!

— Разберусь.

И разобралась. Это было несложно: все показания опять сходились на следователе. Только на этот раз следователь хотя бы знал, за что страдает. Старуха? Приходила с торгом, самовольно, ушла за ворота — впредь не пускать. Малый? Наёмный, при обозе, отработал и рассчитан. Гостья? Была проездом и уехала — к смотрительнице она отношения не имеет, что бы там ни рассказывал Торп.

— Уехала, — с сожалением повторил Отт. — А я думал... порядок у нас, показать не стыдно. — Он оживился: — Но заметьте! Всех троих — заметили! Никто не прошёл! Учёт, он такой: мимо не проскочишь.

— Не проскочишь, — согласилась Айра.

К вечеру двор доедал историю с удовольствием. Старуха, малый и столичная гостья за один день — это было богато, об этом стоило поговорить. Сошлись на том, что осень нынче людная — носит кого попало. Торп держался своей версии про родню и был непоколебим: уехала, не попрощавшись, — значит, точно родня, свои не прощаются.

А Айра стояла в прачечной, у тёмного окна, где стекло, как и в тот раз, работало зеркалом. И производила приёмку.

Три личины за день. Все три снялись — чисто, резко, одним движением. За угол входил один человек, выходил другой: это она умела не хуже прежнего. Хватка была на месте. Руки были на месте. Даже взгляд — и тот, если очень попросить и обозвать всё вокруг своим, соглашался не считать.

Не снялось одно.

Она смотрела на женщину в стекле — на её прямую спину, на её ровные плечи, на руку, которая уже опять, сама, шла к вороту. Последним усилием дня Айра удержала руку на полдороге. Женщина в стекле сделала то же самое, с тем же опозданием. Старуха, парень и барышня снялись и висели теперь на гвозде у Ним. А эта — не снималась. Эта уже и не надевалась даже — эта наросла изнутри, с лета, и звалась должностью. А до сверки оставалось всего ничего.

Под ней, под этой, что в стекле, когда-то жила девчонка, которую не запоминал никто, — лучшая её работа: три года — и ни разу никто не запомнил. Айра поискала её сегодня во всех трёх шкурах и нашла только след: девчонку делали голод, страх и чужие пороги. Ни того, ни другого, ни третьего при ней больше не водилось.

Жалеть об этом было бы враньём. Она и не жалела.

Она пошла на ужин — Тай ведь предупреждала, а спорить с Тай себе дороже. И уже на выходе из прачечной, на пороге, додумала последнее, служебное: то, что весь день ходило следом и ждало своего часа.

В день, ради которого всё затевалось, ей надо будет пройти по академии никем. А никем в перепись не бывает: сегодняшний день доказал это трижды, по числу шкур. Провал подняли бы на смех. Удачу подняли по тревоге.

Учёт, он такой. Мимо не проскочишь.

Глава 15. Своя рука

«Нам нельзя вдвоём», — сказала она позавчера, при полутёмных лампах, закончив доклад про дверь, которая поёт на два голоса.

«Тогда почему дверь хочет иначе?» — спросил ректор.

На это у Айры ответа не было — ни тогда, ни после. Вопрос она забрала с собой — при хозяине такие вещи не разворачивают, — и он прожил при ней две ночи. Первую провалялся под подушкой без всякой пользы — она всё равно не спала, слушала непривычно пустую кровать. Вторую проспала насквозь, до