Андрей Марченко - Литерный эшелон

Красный отряд обнаружили и даже разгромили, но пленных на этом свете не застали – их привязали к забору. На них красноармейцы, дабы быстрей привыкнуть к крови, отрабатывали штыковые удары.

Моряки переглянулись с казаками, и, поняв друг друга без слов, пошли к пленным уж красным. Казаки зарубили всех. Жестокость была будто мотивированной, но бессмысленной, не оправданной ни на едином суде, тем более Страшном.

Андрей сделал казакам внушение, которое они не поняли:

– Но ведь большевики наших расстреливают…

– Чужая подлость вашу личную никак не оправдывает. Пусть Джек-Потрошитель трижды злодей и изувер, но это не дает вам право даже ударить невинного.

– Так в том-то и дело, что не невинные они. Кто-то приказ отдал, а кто-то его выполнил. Третьего не дано…

– Все равно, нельзя так – без суда…

Но кто его слушал?

– Я брешу?.. Да вы че, мужики?.. Да я сам на том холме ехал. Холм, значит, едет, а мы по австриякам с него пуляем. Через их окопы прямиком, через колючую, значит, проволоку. О как!

Сидящие рядом заливисто смеялись. От других костров тоже стали подходить люди, послушать о чем тут так ладно брешут.

– А что ж вы на нем до Берлина не доехали?..

– У них, видать, карасин закончился!

Раздался новый взрыв смеха.

– Да увезли их в тыл на небесном корабле, – пояснял солдат. – Большущая такая гуттаперчевая колбаса.

– Кого увезли? Холмы-то?

– Да не! Те машины, что холмы двигали и увезли…

Павел смеялся со всеми, но иначе, спокойней. Надо было еще поговорить с солдатом, но наедине, без посторонних, может еще что-то припомнит. Хотя, конечно, вряд ли – не из тех он был, которые что-то знали. Но довольно ясно было: странное оружие, что сдвигало холмы, разрушало мосты… А тот случай, когда на двух верстах целый полк заблудился? В ином бы случае Павел бы отмахнулся бы от таких рассказов, но как только был упомянут дирижабль, напрягся, втянулся в разговор.

Нет, конечно откуда и куда они прилетели солдат не знал. Была при них охрана из тамошних, местных. С один даже пришлось годик повоевать. Но и бывшие охранники не знали о прибывших ровным счетом ничего. Ах, как жаль что тот дирижабль сгорел в осеннем Петроградском небе.

Павел это выяснил: даже ездил в Петроград, рассматривал, упавший в болота остов гиганта, поваленные взрывом деревья… Нет, никто не мог в той аварии выжить…

Приехав в Москву, Пашка тут же запросился прочь из перенесенной столицы. Город, конечно был красив… Но в нем он был еще более чувствовал себя чужим. Сначала Оспина отправили с продотрядом под Тулу. Командовала отрядом Александра Буш – пламенная коммунистка, отправленная за хлебом для рабочих Москвы. На первом же митинге когда один крестьянин не согласился с планом продразверстки, она выхватила маленький дамский револьвер и на глазах у всех убила селянина.

Прямо тут же Павла стошнило. Блевал долго, до полного очищения желудка сперва хлебом-черняшкой, которым перекусил дорогой, после кашей, съеденной еще в сумерках.

– Ишь… – прошипел кто-то из крестьян рядом. – Не идет в горло наш хлебушек…

И тут же с испугом взглянул в глаза Павла: не выдаст ли? Не застрелит?..

Павел не выдал, утерся…

Стошнило его не от вида смерти: на нее он вполне насмотрелся, ходил рядом, да и сам убивал. Удивила женская, практически немотивированная жестокость. В былые бы времена заспорил бы крестьянин с урядником – получил бы по мордасам, юшкой бы умылся, да и то вряд ли… А тут ведь… И ведь крестьянин не из кулаков, так дурачок-середнячок, на которых село-то и держится.

Будто их революция и должна была освободить, дать землю и прочие блага…

Павел попросился назад в Москву, его легко отпустили, сочтя человеком недостаточно твердым. Ехали назад в эшелоне с отобранным зерном. Валялись на мешках, от которых пахло ветром и солнцем. В вагоне еще был охранник при винтовке, молодой паренек, бывший гимназист.

Сочувствия убитому крестьянину Павел не нашел:

– Большевики вот говорят, де царизм закабалил крестьянство, и, мол, сейчас оно воспрянет, начнет расти в смысле духовном. Мол, еще лет десять-двадцать на сеновале будут читать Канта если не в оригинале, та в переводе. А я так думаю: не то что через десять, а и через сто мужик в своей массе останется ленив и Канту всегда предпочтет самогон. И ежели его штыком не подгонять, проку в нем не будет. Нужен ему новый хозяин, то есть мы!

В ту же неделю Оспин покинул Москву снова, уже воинским эшелоном отбыл на фронт. Под команду ему дали роту. Воевать Павлу нравилось – требовалось только выполнять приказы, стрелять по врагу, ходить в атаку, не дать убить себя.

Но вот ради чего воевали, Павел старался не задумываться. Ради того, чтоб вот так стрелять крестьян на все большей территории?

Пошел нехороший слух, что будто бы в тыл прорвались казаки, что идут по тылам, собирают трофеи, режут телеграфные провода, разбирают железнодорожные пути.

Может быть, и не было ничего: у страха глаза велики. Может, где-то бандиты шалят, провода ветром порвало, а железная дорога не работает потому что бардак кругом да пьянство. Но роте пришла команда: уйти с фронта, занять позиции у мостка над речкой.

До родного села Павла было всего ничего – может и стоило бы туда зайти, показаться односельчанам. Да чем хвастаться? Тем, что не убили, что командует на тридцатом году жизни – страшно подумать – аж ротой?.. Да и не помнят его уже наверное – десять лет не было… Пустое это…

По полевой дороге отправились к мосту.

Павел вдыхал жаркий воздух, смотрел по сторонам, впитывая украинскую красоту. Может, слухи про казаков вовсе не слухи, и его сегодня-завтра убьют, а он даже не надышался. Вдруг большевик что-то вспомнил: ну да, конечно… Бывал он тут…

– Погодите… Тут есть местечко… Заглянуть надо.

Мельница все также стояла поперек реки, чуть в стороне от дороги. Все также дорога к ней была укрыта от посторонних взглядов рощицей. Кто знает – найдет.

Павел знал.

Хозяин мельницы к старости стал глуховат: не слышал, как по гребле застучали ботинки. Все сидел у стола, черкая в амбарной книге. Револьвер дремал в ящике стола. Последнее, неспокойное время мельник его стал чаще вытаскивать, любовно чистил, смазывал…

Но в тот день к нему даже не притронулся.

Затем книгу закрыл, вышел на улицу, споткнулся о кота-крысобоя, выматерился, завернул за угол и налетел на красноармейцев.

– Салют, хозяин! – бросил их командир.