Максим Марух - Люди желтых плащей

Внутри царит полумрак, и мы зажигаем фонарики. Очевидно, раньше боеприпасы хранились в небольших деревянных шкафчиках, расставленных на стеллажах, но теперь все они взломаны и выпотрошены. Не разбираясь с маркировкой, сваливаем в глубокий рыбацкий садок все коробки подчистую. Через минуту садок полон. Время поджимает, а я не хочу задерживаться здесь ни единой лишней минуты. Велю Витосу тащить садок наверх и паковаться, а сам задерживаюсь ещё на несколько минут поискать что-нибудь взрывчатое. Шашки, гранаты, что угодно. Чем чёрт не шутит, вдруг найдётся?

Но вместо этого слышу у себя за спиной шевеление. Отупев от ужаса, направляю луч фонаря в тёмный угол, из которого исходил звук. И моя челюсть медленно отпадает.

Передо мной на полу сидит человек.

16:30

Это четвёртый пассажир «Акцента» и второй кавказец из сидевших на заднем сиденье. Парень тяжело ранен – даже в полумраке подсобки я вижу кровь на его груди и животе. В левой руке «Сайга», направленная дулом на меня. Правая рука представляет собой окровавленную культю – кисть оторвана по самое запястье.

– Нэ ссы… – хрипит парень. У него тяжёлый кавказский акцент. – Пули кончились. А без руки не зарядишь…

Молчу, сражённый неприятной картиной.

Возможно, он врёт. Но зачем? Я у него на мушке, его палец на спусковом крючке.

– Видал, сколько я положил?

Киваю – видал.

– Да, стрелять умэю немножко… Но насэли, суки, рэально. Нэ углядел, и вот – нэт руки. Ты у них главный?

Молчу.

– Вижу, что ты. Мнэ конэц, да?

Медленно киваю ему – да.

На обескровленных губах появляется тень улыбки.

– Сам знаю. Слышь, братка, а ведь тэбе тоже конэц…

Снова смотрю на карабин. Всё-таки обманул…

– Да нэ ссы ты, – из груди парня вырывается лающий смешок. – Сказал нэ заряжен, значит нэ заряжен. Но тэбе всё равно конэц… Потому что ты главный.

Молчу.

– Когда-нибудь, братка, ты приведёшь их нэ в то место. И случится хэрня… Как сегодня, – из уголка глаза выкатывается слеза и катится по небритой щеке. Если б не она, я бы ни за что не понял, что он плачет. – И ты будэшь виноват. Они сдэлают тебя виноватым.

– Ты был у них главным? – нахожу в себе силы спросить.

Ещё один сиплый смешок.

– Я? Нэ-эт, брат, нэ я. Вон тот урод лысый в магазине, он был главный. Я говорил: нэ надо идти, надо дома сидеть. А он нэ послушал, повёл. Из-за него Арсена убили. Моего брата…

«Арсена съели заживо», – проносится у меня в голове. – «Разорвали на куски и съели».

– Ты грохнул главного? – спрашиваю.

– Канэшно, – кивает парень. – Полрожка в спину высадил.

Мы молчим. Потом его сдавливает пароксизм кашля, и он харкает кровью на пол подсобки.

– Добьёшь? – поднимает он глаза на меня.

– Нет, – качаю головой.

– Ну, хоть пушку помоги зарядить. Я сам…

Он инфицирован – минут через двадцать сам помрёт.

– Нет, – повторяю.

– Ну и хрэн с тобой. Валите отсюда, пока нэ поздно.

Киваю ему и выхожу из подсобки.

Пацаны уже в сборе. Витос разглядывает какие-то жёлтые свёртки.

Ваня вопросительно смотрит на меня:

– Мне показалось, ты говорил с кем-то.

– Креститься надо, – выдавливаю из себя улыбку и подхожу к Витосу. – Что это?

– Ща посмотр'им.

Витос вскрывает упаковку, снимает застёжку, и свёрток разматывается в длинный жёлтый водонепроницаемый полиэстеровый плащ с капюшоном.

– А вот это нужная вещь, – замечает Ваня.

Мы берём плащи на всех, и ещё несколько про запас. Потом, переступая через мёртвые тела тех, кому не посчастливилось найти такие же до начала первого «розового дождя», направляемся к выходу из магазина.

17:00

Мы едем обратно в молчании, усугубляемом тишиной вымершего города. Требуется время, чтобы переварить случившееся у оружейного магазина. До сих пор мы относились к этой безумной кровавой бойне как к чему-то нереальному. Эфемерному. Так воспринимаешь насилие в кино. Ты абстрагируешься от происходящего на экране, прекрасно зная, что всё это понарошку, несерьёзно. Кровь – краска, оторванные части тел – силиконовые муляжи.

На обратной дороге к дому до нас постепенно доходит, что произошедшее с нами было взаправду, что у нас на глазах убито больше полусотни человек, пусть и не совсем нормальных. Но ведь среди них были и нормальные. Мы видели их смерть. Мы приложили руку к их смерти.

Чувствую поднимающуюся в груди тошноту, спазм сдавливает горло. С трудом сдерживаю рвотный позыв – ничего кроме желчи из меня сейчас не выйдет. На водительском сиденье непрерывно курит Ваня. Где он раздобыл сигареты, не знаю, наверное, нашёл в магазине. А ведь он бросил, полгода держался. Впрочем, я и сам подумываю «развязаться» – в условиях свершившегося апокалипсиса психическое здоровье куда важнее физического. О долгой счастливой старости думать не приходится, тут бы до завтрашнего дня дотянуть.

Смотрю на Витоса. Парень держится, но я вижу, что ему тоже погано. Одно дело – убить заражённое отродье, пытавшееся перегрызть тебе глотку, и совсем другое – отправить на тот свет четыре человеческие жизни. Пожалуй, ему даже хуже, чем мне сейчас. В отличие от меня, он человек верующий, а законы веры и законы выживания плохо играют в паре. Рано или поздно ему придётся сделать выбор.

Мы спускаемся к РГУПСу под аккомпанемент розовой капели, непривычно громкой во всепоглощающей тишине. Дождь погасил пожарище на крыше института, однако в окнах по-прежнему теплятся оранжевые язычки пламени. Возможно, это выжившие засели внутри и поджаривают на кострах украденные из магазинов сосиски и хлеб, но скорее всего у меня просто разыгралась фантазия. Слава богу, что она не рисует мне людей, поджаривающих на кострах плоть своих покойников. Пока не рисует…

Мы въезжаем на кольцевую дорогу площади Народного Ополчения, и я трогаю Ваню за плечо:

– Езжай через Каменку. Заскочим в аптеку, раз уж на колёсах. В дороге могут пригодиться медикаменты.

Ваня кивает и закуривает новую сигарету. Вижу в зеркальце заднего вида его глаза, скользнувшие по мне и снова уставившиеся на дорогу. Склеры покраснели, веки припухли, в глазницах залегли тени, словно он не спал двое суток. Что ж, в нашем новом мире сон – роскошь, которую могут позволить себе немногие. По крайней мере, немногие живые.

Спускаемся на Каменку прямо по Шеболдаева. Раньше здесь было одностороннее движение, но теперь нас вряд ли оштрафуют. Один из немногих плюсов зомби-апокалипсиса – отмена всех видов правил, включая дорожные. Можно ездить по встречке, можно ездить по тротуарам, можно ездить по газонам и прямо по человеческим трупам… Можно мочиться в фонтаны, распивать алкоголь в детских садиках, курить травку на кладбище, поедая гостинцы прямо с могилок. Можно навалять огромную кучу в мэрии, аккурат на столе для административных собраний, и подтереться городским флагом. Можно даже устроить сексуальную оргию в храме или синагоге, натянув вязаный балаклав на гениталии и просунув член через глазницу. Лицо можно не прятать – тебе всё равно ничего не будет.