"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Меня, девица, записали. — Дым качнулся с достоинством. — Со слов. Пришёл к писарю, встал перед столом. Писарь — человек казённый, ему положено на кого писать смотреть. А смотреть на меня — сама понимаешь. Три часа мучился, бедный: то на дверь пишет, то на стул. Потом плюнул и записал на голос. Так и стоит теперь в бумаге: «росту среднего, лицом — со слов».

— А бумагу-то дали?

— Дали. — Голос налился гордостью. — Справка. Что я есть. Первый документ за всю жизнь, между прочим. Только вот беда: как он мне её в руку вложил — она и пропала. Стала моя — стало и не видать. Писарь под стол полез: думал, обронил. Выписал вторую, придержал за уголок, сам мне в ладонь довёл — и та же история. Из его пальцев в мои — и нету бумаги. Он уж и третью взялся писать, да я не дал: жалко человека, у него дети.

С заднего борта дворня спорила, считать ли капусту кочанами или возами. Ягода стояла в оглоблях и жевала с видом лошади, у которой все бумаги давно в порядке.

— А Ягоду записали первой, — не удержался Гурт. — Её писарю видно. Она у нас теперь в семье старшая по документам. Я ей об этом стараюсь не напоминать, а она мне — каждый день. На неё, слышь, в конце концов справку мою и переписали. Возит под ремешком, в сбруе. Кто спросит, есть ли Гурт, — тому на лошадь показываю. Лошадь подтвердит.

Ягода в подтверждение переступила с ноги на ногу — неспешно, с весом, как человек, у которого всё записано.

— И эта не пропала?

— Эта — нет, эта Ягодина. — В голосе послышалось законное торжество мастера, нашедшего обход. — Я под ней и расписался, своей рукой, чтоб всё по чести. Писарь говорит: подписывайте, кто таков. Я и вывел, как оно есть: «Я есть. Гурт».

Первая подпись на моей памяти, в которой нет ни слова вранья. Профессионально завидую.

Айра выждала, пока капустный поток унесёт дворню к погребу, и подошла к козлам вплотную — поправить упряжь, если кто спросит. Свёрток ушёл под сиденье сам, одним коротким движением. Айра на него и не посмотрела.

— Той, что травы знает, — проговорила она негромко. — От отвезённой. Пустую посуду возвращаю, полную бы забрала. Сама. Где скажут.

Дым над козлами не изменился. Только вожжа шевельнулась — легла поудобнее.

— Экая ты вежливая посуда пошла, — отметил Гурт задумчиво, ни к кому в особенности. — Ну, поглядим. Капусту вот развезу...

Больше ничего сказано не было: груз взят — накладную не спрашивают.

Уже на выходе со двора её нагнал голос Гурта — не ей, Ягоде, но громко:

— Слыхала, старшая? Я ж про справку для порядку обмолвился — одному человеку, у колодца. А ко мне обратно приехало, будто меня на той переписи двое видели. Своими глазами! Один даже говорит: рыжий. — Козлы возмущённо скрипнули. — Я с этим слухом даже не согласный. Вот и делай после этого людям новости.

Разрешение на выезд она взяла в тот же вечер — просто и почти честно. «Почти честно» вообще было её любимым сортом честности: держится дольше чистой правды и пахнет лучше чистого вранья.

Ректор нашёлся во дворе, у конюшен. Перепись съедала его дни кусками, и куски эти носило по всей академии. Айра подгадала шаг так, чтобы поравняться на людях: при конюхе и при страже такие разговоры короче.

— Господин ректор. Мне нужно за стены. На день, может, на два.

— Надобность?

— Травы. — Она сказала это скучным голосом человека, которому нечего скрывать, и почти не соврала: травы впереди были самые настоящие. — По осени самый сбор. Лекарская просила.

Он ответил коротко — по-служебному, при свидетелях.

— Отработки за вами нет. Должность позволяет. — Он уже поворачивался к конюху, к своим кускам переписи, и последнее договорил через плечо, тем же казённым тоном: — Полынь берите подальше от тракта. У тракта она пыльная.

И ушёл.

Полынь, значит. У тракта пыльная. Вот и пойми: то ли попрощался, то ли благословил, то ли просто у человека в голове одни заготовки и он выдал ближнюю.

В кармане она опять поймала себя на сжатом кулаке и разжала его усилием. Ещё не хватало обсуждать это с рукой при страже. Потом пошла собираться: огарок, кресало, хлеб. В дорогу она всю жизнь собиралась быстрее, чем иные зевают: всё ценное на ней, всё остальное — не её. Богатые люди зовут это бедностью. Она звала это готовностью.

Над двором, высоко, прошла первая связка перелётной мелочи: листовые книжицы тянулись к югу неровным клином. От стаи на крыше поварни им вслед поднялся долгий шелест — не то прощались, не то пересчитывали своих. Осень вставала на крыло.

Телега пришла за ней через день, до рассвета, к задним воротам, в час, когда даже Стихоплёт ещё не рифмует.

— Полезай, — позвали с козел буднично. — Сена постелено. Поедем не скоро и не прямо, ты уж не серчай. Такой заказ.

— Заказ мой и есть.

— Вот я и говорю: не серчай на себя, — рассудил Гурт и тронул.

Мудрость с козел. Дожили: лучший совет за осень мне выдал человек, которого нет, — и ведь не поспоришь, что характерно.

Ехали кружно. Это Айра поняла на первом же повороте — и на втором, и на третьем, а дальше начала понимать лишнее: что мост под колёсами дощатый, тот самый, за мельницей, что воду слышно слева, а значит, взяли к северу, что по счёту поворотов выходит...

Выходило, что голова работала. Голова у неё всегда работала — этим она кормилась все свои уличные годы: пройди раз и запомни навсегда, дорога — тот же замок, только длинный. Она лежала на сене, смотрела в серое небо и ловила себя на счёте — за руку, поздно, как карманника.

Не считай. Кому сказано.

Рука-то ладно. Рука чужого не брала. А вот голова брала сама — походя, привычкой, из одного мастерства. Плеск на сваях: переправа старая, брёвна стонут вразнобой. Дым с кислинкой: угольщики, забрали к лесу. Колокол считанный, надтреснутый... Она поймала себя в четвёртый раз, разозлилась и стала делать то, чего не делала никогда в жизни, — забывать нарочно. Пускать приметы мимо, как чужие