"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Адепты не верили своему счастью примерно до третьего куска. Дальше верили.

— За чьё здоровье хоть едим? — спросили за длинным столом.

— За устроение, — ответили с другого конца, и стол согласился: за устроение так за устроение.

Айра съела свою долю окорока честно и не спеша, стоя у поварни, — и отметила, что вкуса почти не чувствует. День жевался, глотался и не кончался. До вечера, когда двор опустеет от гостей, оставалась ещё целая жизнь, и всю эту жизнь предстояло чем-то занять руки.

Руки — было чем. Хуже было с глазами: глаза раз за разом уходили к гостевому крылу. Над крылом стоял дым — печи топили, как топили всю зиму. Возки во дворе крыла грузили с самого утра: лари, тюки, обвязанное. Что из этого уедет, а что останется, снаружи было не прочесть.

Айра запретила глазам крыло. Глаза согласились и стали уходить к возкам.

После полудня на плацу принимали хвосты годового, и туда стянулась половина академии — не сдавать, смотреть.

Приёмка вышла скромнее весенней. Стол под навесом стоял пустой: попечительский дом, который весной сидел за ним с пером и папками, нынче был занят устроением, и приёмку хвостов вернули тому, у кого она жила всегда, — учебной части. За некрашеным столом сидел куратор Отт с ведомостью, и по Отту, как всегда, нельзя было понять даже, который час.

Первым шло зачарование. Первый курс Архива.

Серые выстроились у стола — весь курс, поредевший на тех, кто пересдал раньше, — и на этот раз никто не бегал, не ловил за рукава и не шевелил губами над конспектом. Стояли тихо. У каждого в руках была пластинка казённой жести, и на каждую пластинку полагалось при кураторе, руками, вложить узор — тот самый, простейший, светильный, о который зимой споткнулся весь факультет.

Проверяла стойка. Её принесли из архива вдвоём и поставили у стола: тёмная, костлявая, похожая на вешалку, пережившую всех своих хозяев. Стойка проверяла подлинность всего на свете и была в этом деле неподкупна, как погода.

Щуплый вышел третьим.

Руки у него дрожали до самого стола, а у стола перестали: кончился запас. Он положил пластинку, выдохнул — и стал вкладывать узор так, как вкладывают его люди, которых никто не учил, зато никто и не обманывал: медленно, вкривь, с одним лишним стежком, который он сам же заметил и сам, сопя, подобрал.

Узор лёг. Косо, как заплатка на локте. Но лёг.

Стойка думала над ним три секунды — длинных, как осенью у чаши, и Айра была не единственной на плацу, кто их посчитал. Потом в тёмном дереве что-то стукнуло, коротко и одобрительно, как стучит в прилавок довольный покупкой скупщик.

— Зачтено, — отметил Отт. — Расписывайтесь.

Щуплый расписался. Судя по движению пера, фамилию он вспомнил со второго раза.

Плечистый вложил свой узор так, как писал зимой конспекты: с нажимом. Узор ушёл в жесть на глубину, какой светильному не полагалось, и сидел там теперь насмерть, как гвоздь в дубовой доске. Стойка стукнула сразу — спорить с таким узором она не взялась.

— Зачтено. Расходовать будете тоже с нажимом?

— Никак нет, — испугался плечистый.

— Расписывайтесь.

Веста Ланн вложила узор аккуратно, чисто — и с одним лишним завитком на хвосте, который к светильному делу не относился никак, а относился, судя по всему, к её представлениям о красоте. Стойка подумала. Стукнула. В конце концов, подлинности завиток не мешал: он был её собственный, честный до последнего волоска.

— Зачтено, — Отт обмакнул перо. — Завиток в ведомость не вносится.

— А можно…

— Нельзя.

Серые сдавали один за другим — вкривь, вкось, с заплатками и гвоздями, но сами, своими руками, и стойка стучала, и скрипело перо. Науку, которой их год не учили, они за весну добыли себе где пришлось: по чужим конспектам, по вопросам, заданным всем факультетам подряд, по ночным спорам у водостока. Заплатка на локте — не самое красивое, что бывает на свете. Зато её ни с чем не спутаешь: покупных таких не шьют.

— Наука опровергнута, — шепнул щуплый своим, пряча пластинку. — Окончательно.

Плечистый открыл рот — и впервые за весну не произнёс «дорабатывается».

А потом на плац выволокли болванов, и зрители подались ближе.

Волокли старшие — вподхват, кряхтя, с остановками. В прошлый раз при этом ругались на весь плац, теперь берегли дыхание сразу. Оба истукана встали посреди плаца — каменные, знакомые двору до последней щербины. Лектор Эйн, поднятый со скамьи, прошёл к ним, засучил рукава, постелил своё плетение — небрежно, как скатерть, — и оба болвана вдохнули.

— Будите, если что, — мягко попросил Эйн и пошёл досыпать.

Брек вышел к середине плаца с одним листом.

— Пересдача. Зимний долг. — Он не стал читать фамилию: фамилия уже шагала на плац, сияя. — Стояние. Стоишь и держишь обоих — до моего слова.

— Правило про кровь я обожаю по-прежнему, — доложила Тай, занимая место.

С утра она молчала о пересдаче так старательно, что о ней знала вся академия. У кромки плаца, поверх чьих-то ног, уже лежал свёрнутый в скатку беглый постоялец лекарской — грелка приползла загодя и притворялась одеялом строго напротив того места, где встала Тай. Выселять её никто не пробовал: проигранные дела лекарская чуяла издали, а грелка издали чуяла своих.

Болваны двинулись разом.

Зимой — Айра помнила это лучше, чем хотела бы, — марево опало к середине, удары пошли ближе, и колено ушло первым. Сейчас жар стоял вокруг Тай широким кругом, как у хорошей печи, и опадать не собирался. Болваны били в очередь, тяжело и мерно, — она отводила, и каждый отведённый удар расходился по рядам тёплой волной, и зрители в первом ряду щурились, как на солнце.

Один удар прошёл близко. Второй ближе. Тай стояла.

— У меня сегодня одно испытание! — сообщила она плацу между замахами, не оборачиваясь. — Одно! Умножение — за меня!

Плац не понял, но поддержал.

Брек смотрел, не записывая. Он дал ей отстоять больше, чем требовалось для зачёта, — на глаз, зато при всех.

— Достаточно.

Зимой это слово останавливало