"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Я был далеко. Видел море. Видел горы — с них видно другие горы. Солнце там есть даже в те дни, когда у вас его нет. Ночевал на колокольнях, где никто не звонит. Читал ей на ночь про выпасы — она слушала. Всё, что видно, если не слезать, я видел. — Он перевёл дух. — И понял одно. Сверху видно всё. Не видно — с кем. Выходи за меня. Я год думал.

В небе, надо полагать, время мерили своим счётом.

Пауза стояла такая, что было слышно, как на кухне у Марги доходит тесто.

— Я на смене, — сказала девушка.

И присела в книксене. На всякий случай. Корзину с лентами она при этом держала, как держат оборону.

Двор лёг. Теперь уже не от стаи — просто лёг, рядами, вместе со скамьями, и с дальнего конца, где стояла дворня, пошёл тот род хохота, который не остановить ни чином, ни тростью, потому что копился он с самой зимы. Гости Совета, за минуту до того пережившие налёт, держались за гербовое достоинство обеими руками — и у половины не удержалось. Кессельроде смеялся беззвучно, трясясь, с закрытыми глазами, как человек, которому наконец заплатили по старому счёту.

Верховой кивнул. С уважением — как кивают доводу, который крыть нечем.

— Понимаю. Служба.

Лектор Эйн, ведший со своего места хронику бракосочетания, записал и это. Дословно, не моргнув: хроника выходила богатая, и по его перу было видно, что день он считает удавшимся.

Верховой вернулся к чёрному тому и с земли, одним махом, сел на горб — и том снялся, тяжело и гладко, и пошёл вверх, к своим.

И тут спели гуси.

Из-за птичника, где их держали под запором со вчерашнего утра, грянуло — всем птичником, разом, с той обидой, с какой поют те, кого не позвали петь. Гоготали они долго, с перекатами, на весь двор и дальше, и стая книг над крышей качнулась на голос — не то отвечая, не то принимая в хор.

Ей всё-таки дали спеть. День удался, что ни говори.

Книги рассаживались. Это было видно всему двору — как рассаживаются свои: по коньку, по карнизам, по надвратной башне, крыло к крылу, прижимаясь на ночь. Чёрный том с верховым устроился выше всех, у самой трубы. Никто их не гнал. Куратор Отт, стоявший у столба с плетением наготове, посмотрел на южную крышу, на прошивку в своей руке — и убрал её, не поставив. На проводах он открыл этой стае небо. Вернувшимся домой неба не закрывают.

Юст, весь налёт простоявший столбом посреди двора — том в его руках даже не шелохнулся, и, кажется, оба они считали происходящее совершенно уставным, — раскрыл его и прочёл, негромко и удовлетворённо:

— Летучий фонд размещается в пределах стен. Раздел первый. Основания.

Камень отозвался снизу коротким гулом. Подтвердил: в пределах. Размещается.

Порядок восстановили привычно и скоро: скамьи подняли — у одной отлетела ножка, и Серак, по своему обыкновению при деле, уже прилаживал её на место, — свечи зажгли заново, ленты у девушки с корзиной приняли из рук, потому что руки у неё, как выяснилось, кончились. Брек прошёл вдоль рядов один раз, молча, — и ряды выровнялись сами, по одному его силуэту.

Управляющий дома Кер возвратился на помост. Трость он держал теперь двумя руками.

— Дома, — голос у него к концу дня остался только поставленный, никакого другого, — переходят к именам. Затяжка союза — при свидетелях, по обычаю родов. Прошу встать.

Ряды встали. Со скамей, с дорожек, от столов — весь двор, шурша и оправляясь, поднялся в рост, и над помостом, в свечном свете, стало видно шов: он висел, как висел с полудня, светлый, гладкий, терпеливый. Ждал двух слов.

Айра стояла в задних рядах обслуги, с пустым подносом, и часов больше не считала. Считать было нечего: украденные часы — у зимы, у весны, у этого дня — кончились здесь, у помоста, разом. День дошёл, куда шёл.

Жених встал первым — прямой, тёмный, без единой цепи. И прежде чем повернуться к невесте, он на один вздох — на один короткий вздох — поискал глазами в задних рядах.

Не невесту.

— Дом Дейн, — объявил управляющий, — назовёт имя.

Глава 29. Имена

Имя пришлось подождать.

Двор стоял, как его подняли, — в рост, рядами, лицом к помосту. Дворне и обслуге стоялось привычно: ноги казённые, стоять — что дышать. Гербовым приходилось труднее. Стоять их жизнь не учила, а сесть первыми на глазах у всех не позволяла та же самая жизнь — и они стояли, прямые, при гербах, вкладывая в это столько достоинства, сколько влезало.

Трость управляющего качнулась к почётной стороне: затяжка идёт при свидетелях, и свидетеля дому Кер надлежало предъявить — живьём, по чину, к самым именам. От гостевого крыла уже вели.

Вели двое людей Кер в тёмно-зелёном, под руки — не так, как водят немощных, а так, как несут ценное: с оглядкой на каждую плиту дорожки. Ряды, с утра кормившиеся слухами про возок без окон, вытянули шеи разом — и увидели человека. Невысокого, широкого в кости, немолодого, в чистом. Шёл он, придерживаемый с двух сторон, оглядывался с откровенным удовольствием и кивал всем подряд, по-соседски, как кивают хорошей погоде и добрым соседям. У помоста остановился, высвободил руку и поклонился обоим домам. Неглубоко, но от души.

— Убрано-то как, — поделился он с провожатыми на ходу. — Свечи. Красота.

— Вот он, значит, какой… — уважительно выдохнули сзади, в рядах дворни.

Слухи весь день обещали древнего — того, что старше этих стен и свадьбы смотрит насквозь. Древний обернулся человеком в чистой рубахе, довольным свечами. Дворня посомневалась недолго: такого простого возком без окон не возят. Стало быть, до того непрост, что уже вот так. На этом сошлись шёпотом, и всем полегчало.

Гербовые смотрели иначе — без любопытства, с пониманием чина: свидетель при затяжке — дело родовое, старое, и в чужие родовые дела не заглядывают даже глазами. Гости Совета умели не заглядывать так, что это было видно с задних рядов.

Кресло на почётной стороне стояло одно. Второго, для стороны жениха, никто не выставил, и Айра отметила это впрок: счёт мест она