"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— А после съезда? — спросил кто-то из учеников. — Увезут же.

Юст перевернул страницу.

— Он отъездился.

Спорить никто не стал. С Юстом теперь вообще было трудно спорить — во всех смыслах разом.

Айра разложила последние полотенца и пошла к дверям, аккуратно обогнув место, над которым нынче летал самый тяжёлый закон в стране. План у неё был скромный, ручной работы: красть у завтрашнего дня время по часу, щепотью, как крадут соль. Юст — Юст будет брать страницами. Сам, задаром, со счастливым лицом — и не узнает никогда, потому что узнавать нечего: он не в деле. Он просто любит устав. С завтрашнего дня любить устав предстояло всем.

С меня пирог.

На галерее ей встретился ректор — один, без гербовых, с видом человека, который развёл гостей по покоям и впервые за день никому ничего не должен.

Он приостановился. Пауза перед словом была при нём: на вдох, как всегда.

— Поздний час, адептка Сол.

— Самый рабочий, господин ректор.

— Слышал, гуси потребовали покоя перед выступлением?

— Птица серьёзная. Ей завтра петь.

— Всем нам, — сказал ректор и пошёл своей дорогой.

Перо у неё под одеждой было тёплым. Не теплее положенного — просто тёплым, на два удара сердца дольше, чем длился разговор. Этого хватало.

Лестницу на четвёртый этаж она взяла уже в темноте, со свечной плошкой. На площадке сидел Кот и смотрел в стену — пристально, как смотрят в окно. Айра прошла мимо. Что Кот видел в камне, она выяснять не собиралась — тем более что камень, похоже, тоже его видел.

Четвёртый этаж по ночному времени стоял пустой и гулкий. Стучать тут было некуда: у того, к кому она шла, не было двери. У него, строго говоря, не было ничего, кроме стены, — и стены этой хватало.

— Почтенный, — сказала Айра в коридор. Вежливо и не слишком громко: подымать на ноги этаж не входило в план.

Кладка отозвалась не сразу. Потом камень подался, и из стены — по пояс, как в парадную дверь, — выступил голый старик. Дородный, прозрачный, с достоинством, которому не требовалось ни мундира, ни прочего.

— Адептка, — определил он благосклонно. — По делу или жаловаться?

— По делу. — Айра поставила плошку на подоконник. — Завтра торжество. После даров будут поздравления: скажут гости, скажут свои. Я подумала: триста лет службы в этих стенах есть только у одного человека. Будет правильно, если он скажет первым.

Пауза вышла из тех, какие умеют делать только покойники, — с запасом.

— Меня? — уточнил призрак.

— Вас.

— Слово? К случаю?

— К случаю.

Он поднялся в стене так, что кладки на него едва хватило. По прозрачному лицу прошло движение — какое у живых называют просто, а у мёртвых никак не называют, потому что мёртвых давно никто не разглядывал.

— Триста лет, — произнёс он не ей, а куда-то в глубину кладки, где у него, видно, хранилось всё пережитое. — Слово к случаю доверяли кому попало. Булыжнику при воротах доверяли. А человеку с выслугой говорили: стой в стене, любуйся... — Он собрался. — Я готов. Слово у меня готово.

— Не сомневаюсь. Триста лет как.

— Освежу, — согласился призрак.

Освежать он начал немедленно, на ней, с самого, как положено, начала:

— Когда я поступил на службу, при седьмом смотрителе, в год Большой ревизии, порядки в этих стенах были иные. О порядках я скажу подробнее...

Айра прислонилась к простенку и слушала. Вступление шло основательно, никуда не торопясь — а за ним, по всем приметам, стояло второе, и очередь их была длинна, как хорошая очередь. К середине первого она прикинула длину целого.

Превосходно.

— ...об упадке же скажу отдельно и с примерами, — пообещал призрак.

— Обязательно скажите. С примерами. Ничего не выпускайте — случай того стоит. — Она забрала плошку. — Завтра, после даров. Вас объявлять?

— Меня, — произнёс призрак с достоинством, — видно.

Вышло у него это так, что возразить было нечего. Его действительно было видно. Местами даже насквозь.

Вниз Айра шла, прикидывая завтрашний порядок: дары, слово родов, поздравления. Верен со своими вопросами — по одному, с уважением. Юст со страницами. Теперь вот — триста лет службы, с примерами. Каждый сам по себе, каждый по любви, и ни один ни о чём не догадывается. Хорошие дела вообще делаются по любви — воровские в том числе.

Двор к этому часу почти утих. Последний обоз вполз в ворота затемно, при фонарях. Каменный страж у створки ворочал вполголоса рифмы — завтра ему читать строфу, и, судя по скрипу, строфа сопротивлялась. Айра ему не мешала: у каждого была своя ночь перед свадьбой.

— Отвезённая! — окликнули её с последней телеги.

Возчика на телеге не было. То есть это в любом другом месте сказали бы, что не было: козлы проседали под кем-то грузным, вожжи были в руках — только рук не было, а голос из пустого места над козлами звучал довольно, как звучит человек, попавший на свадьбу за казённый счёт. В академии, где нынче вечером летал закон, телега, которой никто не правит, проходила по разряду обычного.

— Ого, — Айра подошла. — Ты же в гору порожняком не ездишь.

— А я и не порожняком! — Борт телеги гулко хлопнул под невидимой ладонью: гружена она была корзинами по самые грядки. — Вся округа везёт, и я везу! Свадьба! Ягода вот тоже хотела посмотреть. — Ягода стояла в оглоблях с видом лошади, которая ничего не хотела, но её не спросили. — Ну и тебе... — под сиденьем что-то завозилось, — велено передать. С-под Брода. От той, что за грушей.

Свёрток выплыл из-под сиденья сам собой и лёг ей в ладони — малый, плотный, увязанный по-лекарски, узлом, который вяжут одной рукой.

— И велено сказать: по глотку.

Больше ничего велено не было. Вожжи шевельнулись, телега покатила к разгрузке, и от козел ещё донеслось, как Гурт делится с Ягодой планами на завтрашний пир.

Свёрток Айра развернула под фонарём у крыльца. Склянка тёмного стекла — сестра той, что ездила при ней с самого Брода. Только старше и вдвое больше.

Она постояла, взвешивая склянку в руке.

Тилла жила в дне пути отсюда, за