"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Магистр.

— Господин ректор. — Ольдер отделился от штабеля на полшага. — Обхожу. Доски целы. Гуси заперты. Гость пока не прибыл — имущество пока на месте. — Он произнёс это без улыбки. — По опыту говорю: гости Совета — это когда после отъезда пересчитываешь.

— Знаю. Потому вы и здесь.

Ольдер кивнул — торжественно, как принимают орден, — и убыл обратно в темноту, к своим доскам.

К кухне шли через малый двор, и по дороге их обогнала процессия.

Шли нтары — гуськом, деловито, с грузом. Первый нёс свёрнутую ленту, парадную, шитую, вдвое длиннее носильщика. Лента волочилась, и замыкающий нёс её хвост, как шлейф. Средние двое волокли пряник — праздничный, какие пекут к торжеству сотнями, но этот был явно выбран по силам: пряник побольше нтар бы не уволок.

Караван прошёл мимо, не удостоив людей взглядом, и втянулся в щель под стеной — весь, вместе с лентой, которая уходила в щель ещё долго, рывками, как уходит в нору хвост очень длинной и очень праздничной змеи.

Ректор академии проводил процессию лампой.

— Из приготовленного для гостей, — определил он.

— Уже недосчитались?

— Утром недосчитаются. — Он повернул к кухне. — Я вычеркнул заранее. Вторая графа сверху: убыль обрядовая, обычная.

Убыль обрядовая. Обживается человек.

На кухне пахло так, что Айра поняла приказ Марги ходить голодной во всей его жестокой мудрости.

Пеклось. Пеклось всё сразу: под сводами стоял слоями хлебный жар, к нему примешивался мёд и что-то печёное с вишней — и поверх, хозяином, шёл дух жареного, у которого не могло быть законного источника в полночь. Печи гудели вполсилы, по-ночному. Тобб спал тут же, на лавке у поленницы, с кочергой в обнимку, и его к делам ночи, судя по всему, решили не привлекать.

Марга стояла у длинного стола, и стол был накрыт.

Не как в столовой — как на смотру. По всей длине, рядами, стояло угощение — по одному образцу каждого: пирог тёмный, пирог светлый, птица в глазури, студень, что-то слоёное, что-то витое, посередине — окорок, при виде которого хотелось снять шапку. Над каждым образцом торчала лучина с насаженной бумажкой. Проба.

— Пришли. — Марга оглядела обоих без удивления, будто заказывала их на кухню к этому часу, как заказывают муку. — Так. Перенесли свадьбу — переносить мне. С рассвета печь. Что поставлю — то и встанет на столы. Менять будет поздно. Госпожа попечительница изволила утвердить меню. Что в нём — испеку, как писано. А это, — половник описал над столом круг, — спорное. По спорному решает хозяин.

— Хозяйка здесь вы.

— Хозяйка здесь я, — согласилась Марга, — потому спорное и стоит на столе, а не в помоях. Садитесь. Оба. Жуйте и решайте: что подавать её гостям, а что мои люди съедят сами, потому что её гости такого не заслужили.

Так Айра оказалась за полночным столом, на котором стояло больше еды, чем она видела за всю прежнюю жизнь, — с законным приказом есть и деревянной ложкой в руке. Ректор сел напротив. Марга выдала каждому по доске, нарезала от образцов — и ушла к квашням, в дальний конец, где ночная кухня месила своё. Оттуда она возвращалась, ставила новое, забирала бумажки с пометками и уходила снова. Разговаривать это не мешало. Это мешало только молчать.

— Тёмный. — Ректор распробовал и поднял бровь на пирог. — С чем он?

— С дичью. И с черносливом. — Айра поймала его взгляд и пожала плечами: — Что? Я по вкусу беру. Работа была такая: понюхал — назвал — вынес.

— Вынесли бы?

— Весь стол. В два захода. — Она подумала. — В три. Окорок отдельная ходка, он с характером.

Он сделал пометку на бумажке у тёмного пирога. Пометка была короткая, одобрительная. Писал он, придерживая доску, и на среднем пальце, у второй фаланги, желтела старая мозоль — от пера, годами. Айра посмотрела на мозоль один раз. Хватило.

Стол на длину руки. Всё записал — и сжёг при ней. Ладно. К делу, воровка. Он ждёт, пока ты начнёшь: сам он первым не начнёт никогда.

Она отложила ложку.

— Сердечная немощь. — Голос она взяла тот, каким выкладывают товар на прилавок. — И пустая графа о погребении. Такую бумагу я вблизи видела одну — зимой. Хватило: писарь пишет одинаково, ему всё равно, а я читать умею. Остальных я считала не по бумагам — по долгам, за которыми никто не пришёл, и по могилам, которых нет. Хоронить было некого — вот графа и пустая. Эти люди не умерли. Их поменяли на бумагу: была адептка — стала запись. Запись лежит в столе, человек живёт, где придётся, и они друг другу не мешают. Слова не мои. Так мне их и сказали.

Ректор перестал есть. Не отодвинулся, не выпрямился — просто руки его закончили всякое дело, легли на стол и остались на виду. Старая выучка: под чужим взглядом рукам положено лежать на столе.

— Продолжайте.

— Продолжаю. Половина записей — настоящие. Люди умирали, потому что их не успели вывести. А половину — успели. — Она держала его взгляд. — Выводила людей рука с мозолью от пера. Она записывала всю жизнь человека — а потом жгла записанное. При нём. Рука быстрая. Перед словом — останавливается. На вдох.

Кухня гудела своим: квашни, печной ток, дальний стук. Марга ставила на стол второй студень и в их сторону не глядела так старательно, что было ясно — не услышит, даже если крикнут.

— Вы ездили на полуденную сторону. — Пауза перед «на полуденную» вышла длиннее обычной. На лишний вдох. — Два дня.

— За травами. У Тай жар не в полной силе, ей прописали дым.

— Дым, — повторил он. — Помог?

— Ей — да.

Он молчал долго. Лампа между ними потрескивала, и тень от лучины с бумажкой лежала поперёк его рук.

— Я не спрошу, кого вы нашли. Не потому что не хочу знать. Потому что это единственное, что я умею делать хорошо: не знать людей до конца.

— Совпадение. — Айра взяла ложку обратно, потому что руки, лежащие на столе без дела, выдают. — Я то же самое умею. Лучше