Гордон Диксон - Жизнь коротка
— Ух! — воскликнул Мэнихен.
Тагека был одет в хирургический халат и в этот момент стягивал маску и шапочку. Под халатом виднелись голубые джинсы и ковбойские туфли на высоких скошенных каблуках с серебряными насечками.
— Я вскрыл восемнадцать мышей. Желтых. — Он улыбнулся Мэнихену, сверкнув самурайскими зубами. — Рано еще утверждать что-либо определенное; однако, по всей видимости, Мэнихен, вы наткнулись на нечто совершенно новое.
— В самом деле? — жадно спросил Мэнихен. — А на что?
Тагека Кай и Крокетт обменялись многозначительными взглядами.
— Пока я знаю только, что это новое, — мягко сказал Тагека Кай. — В наше время этого достаточно. Вспомните хула-хуп, вспомните очки для стереоскопического кино. За считанные месяцы сколачивались целые состояния.
Мэнихен учащенно задышал. Тагека снял халат и оказался в гавайской рубашке.
— Мои предварительные заключения, — отрывисто сказал он. — Нетоксичное вещество, для простоты назовем его «Флоксо», в соединении с другим известным нетоксичным веществом, диокситетрамерфеноферрогеном-14, обнаружило сродство к пигментному материалу восемнадцати желтых мышей йодного карпа…
— Девятнадцати, — поправил Мэнихен, вспомнив первую желтую мышь, выброшенную в мусоропровод.
— Восемнадцати, — повторил Тагека. — Я основываюсь только на фактах.
— Простите, — смутился Мэнихен.
— Исследование клеток, — продолжал Тагека, — и других органов показывает, что каким-то образом, пока необъясненным, раствор вступает в реакцию с пигментным веществом, чьей формулой я не стану вас обременять, с образованием нового соединения, которое стремительно поражает симпатическую нервную систему, почти немедленно парализуя названную систему и соответственно вызывая прекращение дыхания, движения и сердцебиения. — Он налил себе еще стакан шерри. — Почему у вас такие красные глаза, партнер?
— Понимаете, я привык к восьми часам сна… — начал Мэнихен.
— Придется отвыкать, — заявил Тагека. — Я обхожусь одним.
— Да, сэр, — сказал Мэнихен.
— Возможные перспективы практического применения этой интересной зависимости между нашим раствором и определенными органическими пигментами находятся вне моей компетенции. Я простой скромный патолог. Но нет ничего бесполезного в коридорах науки. В конце концов, Кюри открыли свойства радия всего лишь потому, что, оставив на ночь в темной комнате с очищенным уранитом ключ, сумели получить его фотографию. Ведь мало кто сейчас проявляет интерес к фотографированию ключей, не правда ли, партнер? — Он неожиданно хихикнул.
Странные эти японцы, подумал Мэнихен. Совсем не такие, как мы.
Тагека снова стал серьезным.
— Необходимы дальнейшие тщательные исследования. Для начала эксперименты хотя бы с пятью сотнями желтых мышей — при пяти сотнях контрольных. Тысяча карпов — аналогичная процедура. Естественные желтые организмы: нарциссы, попугаи, тыквы, кукурузные початки и так далее. Высшие позвоночные: собаки, некоторые желтозадые бабуины, встречающиеся в джунглях Новой Гвинеи, буланые лошади…
— Как я проведу в отдел моющих средств лошадь? — спросил Мэнихен, чувствуя легкое головокружение. — Особенно если мы хотим сохранить тайну?
— Эта лаборатория, — Тагека широким жестом обвел сверкающую роскошь, — в полном распоряжении моих досточтимых друзей. Кроме того, в проведении экспериментов необходимо проявлять определенную инициативу.
— Но я не могу затребовать лошадей! — в смятении воскликнул Мэнихен.
— Я считал условленным, что мы занимаемся этим делом в частном порядке, — ледяным голосом проговорил Тагека, глядя на Крокетта.
— Верно, — сказал Крокетт.
— Откуда взять денег? Желтозадые бабуины… О Господи! — вскричал Мэнихен.
— Я всего лишь патолог, — сказал Тагека и выпил шерри.
— У вас компании по всему миру, — причитал Мэнихен. — Лихтенштейн, Нигерия… А я зарабатываю семь восемьсот…
— Нам это известно, партнер, — прервал Тагека. — Я возьму на себя вашу часть предварительных расходов.
Мэнихен чуть не расплакался от благодарности и тяжело задышал. Теперь уже нет сомнения — он выходит в общество людей иного круга.
— Не знаю, что и сказать… — начал он.
— Не надо ничего говорить, — перебил Тагека. — В качестве компенсации за израсходованные средства я беру себе исключительные права на вашу долю в Северной Европе по оси Лондон — Берлин.
— Да, сэр, — произнес Мэнихен. Он хотел бы сказать еще что-нибудь, но не мог. — Да, сэр.
— Полагаю, на сегодня достаточно, джентльмены, — объявил Тагека. — Не желаю торопить вас, но мне еще предстоит работа.
Он вежливо проводил Крокетта и Мэнихена до двери лаборатории и запер ее за ними.
— Восточная подозрительность, — прокомментировал Крокетт.
Девушка в лиловых шароварах все так же лежала на диване. Ее глаза были широко раскрыты, но она вряд ли что-либо видела.
Да, несомненно, подумал Мэнихен, бросив последний жадный взгляд на обольстительную девушку, наш век — век узкой специализации.
Неслись бешеные недели. Днями Мэнихен строчил доклады о воображаемых экспериментах, доказывая, что не зря получает зарплату и движет науку вперед в интересах Фогеля-Паулсона. Ночи он проводил в лаборатории Тагеки Кая. Он приучился спать три часа в сутки. Опыты продолжались. Пятьсот желтых мышей благополучно почили в бозе. Желтый афганский пес с выдающейся родословной, купленный втридорога, прожил меньше часа, проглотив вместе с молоком три капли раствора Мэнихена, в то время как черно-белая дворняжка, за грош вызволенная у живодера, лишь радостно лаяла после той же трапезы. Дохлые карпы сотнями лежали в холодильниках Тагеки. Желтозадый бабуин, проявив сперва глубокую привязанность к Тагеке, терпимость к Крокетту и яростную ненависть к Мэнихену, испустил дух через десять минут после того, как его соответствующая часть была омыта умышленно слабым раствором.
Несмотря на изощренные манипуляции Крокетта (тот ухитрился выделить из «Флоксо» две гидроксильные группы и подверг диокситетрамерфеноферроген-14 бомбардировке радиоактивными изотопами), остаточные кольца упорно не желали удаляться с испробованных материалов.
Тем временем личные дела Мэнихена шли все хуже. Миссис Мэнихен стали раздражать постоянные ночные отлучки мужа. Мистер Паулсон прислал ему нежно-голубой конверт. «Ну?» — было начертано на листке бумаги. Это звучало неприятно. Мэнихен стал опасаться, что всю жизнь будет ездить на «плимуте» и никогда не разведется.