"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Ректор.

Зал окаменел — перья повисли над недописанными строками. К окнам не бросился никто: на сегодня окна себя исчерпали. Только лектор Эйн на кафедре поднял голову, посмотрел поверх зала в окно и кивнул — один раз, спокойно, как кивают расписанию, которое наконец сошлось.

Доска обещала его к испытаниям. Доска не обещала, что это будет вот так: сейчас, посреди двора, гудящего про летающего старшекурсника, в закат, не остывший от проводов.

Айра дописала строку. Про заслуги Совета. Рука не дрогнула.

Перо в кармане грело.

Оно топило с самого утра — сверх меры, печью, ждущей гостей, — и она с самого утра знала этому имя: едет. Ну вот. Приехал. Гость в воротах, печь может отдыхать — всё сошлось, всё объяснилось, тепло отработало своё и теперь уймётся.

Перо грело.

Приехал же. Чего ты?

Глава 13. Двоевластие

Клинок, оседлавший ту книгу, к утру не вернулся.

Народ выяснил это первым делом, раньше умывания и много раньше завтрака: сходил к южной крыше и проверил. Крыша стояла пустая, конёк как конёк, черепица в утренней росе — и роса лежала нетронутая, что первым разглядел глазастый парень с конюшни. Росе поверили сразу: свидетель трезвый, незаинтересованный и по крышам ночью не лазит.

Клинок к тому часу пересчитал своих дважды, и оба раза все были на месте. Выходило то, с чем академия ложилась и с чем встала: свои все тут, чужих не заезжало, а кто-то же улетел.

— У нас всё лучшее — ничьё, — рассудили у колодца. — Порядок такой.

У доски уже стояла жестянка, и жестянка не пустовала. Тевр держал при ней утренний приём: мел в одной руке, порядок в голове. Мнений значилось три — «вернётся», «не вернётся» и «это был не наш», — и медяки шли под все.

— А если вернётся, но пешком?

Тевр подумал и провёл мелом четвёртую черту.

— Отдельная строка, — признал он. — Хорошая. Держу для полноты.

Тай своё мнение внесла торжественно, двумя пальцами, и объяснила его Айре по дороге через двор:

— «Вернётся». Ты сама подумай. Такую книгу один раз оседлал — всё, пешком ты уже никуда не пойдёшь. Я бы не пошла. Я бы и на завтрак на ней ездила.

— Она в дверь не пройдёт.

— Значит, завтракала бы во дворе. — Тай видела решения там, где другие видели трудности. — Свежий воздух. Все завидуют.

Полёты Тай освоила. Оставалось найти подходящую книгу.

Но настоящая толпа стояла не у жестянки. Настоящая толпа стояла у столба возле доски — того самого, с которого куратор Отт вчера на закате снял своё плетение. Столб отстоял пустым от силы сутки. Свято место пустует плохо, а столб при доске — никогда.

На столбе висели два распоряжения.

Верхнее было от учебной части, за подписью, при печати: весенние испытания продолжаются по расписанию, письменное второго курса — завтра, в Большой аудитории. Нижнее было от дома Кер, тоже при печати, бумага лучше: в Корпусе выявлена имущественная утрата — книги, значащиеся в описи, в наличии отсутствуют, — а потому Большая аудитория с переходами закрывается до окончания сверки. Отдельной строкой шла порча потолка.

Листы прочли — вслух, по два раза, с выражением.

— Это что ж выходит, — сообразили в задних рядах. — Завтра писать. В аудитории. А в аудиторию нельзя.

— Не пойдёшь — прогул по верхней бумаге. Пойдёшь — самоуправство по нижней.

— А которая главнее?

— Обе.

Толпа помолчала, осваиваясь. Положение выходило небывалое и по-своему роскошное: две власти разом, обе с печатями, и обе главнее.

— Я за опись, — решился кто-то из Клинка. — Первый раз в жизни болею за перепись. Пусть побеждает. Пусть всё закроют.

— Дурак ты, — вздохнули рядом. — Закроют аудиторию — будешь писать во дворе. На коленке.

Про утрату высказывались отдельно и с удовольствием. Книги в описи стояли — все, до последнего корешка: числились за академией годами, смирно, как положено имуществу. Теперь имущество ушло в закат у всех на глазах, и по бумаге выходило, что за это кто-то отвечает.

— С кого взыскивать-то будут? — интересовались у доски. — С башни?

— С неба. Оно приняло — с него и спрос.

Стая двое суток простояла в коридорах, и никто её не считал. Улетела — и стала недостачей. Пока вещь на месте, она никому не нужна: это Айра знала задолго до академии.

Первым рядом при столбе, ближе всех к бумагам, стояли трое серых. Стояли они там, судя по обжитости, с рассвета — щуплый с листками, плечистый и сливочная, — и распоряжения занимали их меньше всего на свете. Смотрели они не на листы. Они смотрели на столб.

— Он же здесь плёл, — вполголоса говорила сливочная. — Прямо здесь. Час, медленно, при всех. Единственный человек в академии, который плетёт так, что видно. Плёл один раз — сплетёт другой. А смотреть не запрещено: я проверяла, про «смотреть» нигде ничего нет.

— А если не начнёт?

— Начнёт. Тут всегда что-нибудь случается. Тогда он придёт и начнёт, а мы уже здесь.

Плечистый посмотрел на столб. Столб стоял столбом.

— А пока не начал — что?

— Стоим.

И они стояли. Караулили куратора Отта, как рыбаки караулят клёв, — и способ был не хуже прочих: в этих стенах чему-нибудь выучиваешься одним манером — стой рядом и жди, пока начнётся. Замечательная академия. Просто образцовая.

Куратор Отт пришёл к столбу после завтрака, и случилось.

Не то, чего ждали серые, — плести он не стал. Он остановился перед столбом, оглядел оба распоряжения, верхнее и нижнее, и по его лицу читалось одно: лицо на месте. Потом снял оба листа. Толпа подалась ближе. Серые перестали дышать.

Отт разгладил листы на своей ведомости и повесил обратно — оба. Рядом. Вровень. Гвоздик к гвоздику, верхний край к верхнему краю, с зазором в палец — так вешают парные таблички. Отступил на шаг, проверил взглядом и поправил левый на волос.

— Наравне.

И ушёл. Толпа смотрела на два листа, висящих в безупречном равенстве, и понимала, что порядка стало больше, а ясности — нисколько.

— Куратор! — не выдержали вслед. — А исполнять которое?

— Вопросы, —