Тройка, семёрка, туз - Алексей Урусов

к десертам и Яков кивает: — О деле. Ты же, наверняка, помнишь танцевально-магический коллектив «Генезис». Несколько раз они нас радовали — уникальные техники у них. Но содержание труппы, а она у «Генезиса» более трёхсот человек, обходится дорого. Плюс разные накладные расходы. Оказывается, они постоянно на грани банкротства балансируют — заказы в течение года распределены неравномерно, представления больше в конце декабря и на новогодних праздниках, плюс февраль-март. В остальное время не очень. В этом году на выпускных «Генезису» почти ничего не удалось заработать: у их главных заказчиков — курсантов, выпуски прошли в начале мая в ускоренном режиме, и руководство «Генезиса» быстрее обычного зимние запасы денег исчерпало и в июне столкнулось с финансовыми проблемами. Так как директор и худрук «Генезиса» меня хорошо знают, обратились за помощью. В июне и июле я сам помог и ребят подтянул: кто-то просто деньгами вложился, кто-то в кредит дал без процентов. Сейчас им нужно зарплату за июль платить, а мои друзья почти все в отпуска разъехались, а по телефону такие темы обсуждать, сам знаешь… Если сможешь помочь, они обещают отработать.

Согласно киваю: — Сколько им нужно, чтобы зарплату закрыть?

Куракин называет. Я киваю: — Терпимо; сейчас я тебе перекину, а ты им переведи.

Открываю свои счета, бросаю деньги Куракину и два почти одновременных писка сообщают о списании у меня и о получении у Якова.

— Спасибо, Андрей. Минутку, сразу деньги управляющему перенаправлю. Реально не хочется, чтобы коллектив распался. На помолвке Надежды Романовой и Артура Гефта «Генезис» шикарный «Вальс цветов» показали: танцовщиц реально сопровождали кружащиеся цветы, а балерины парили в воздухе. Видел же, наверное?

Я отрицательно кручу головой: — У меня в это время полевой выход был, а потом закрутился настолько, что не до «Вальса цветов» стало.

— Сейчас покажу, — Яков перехватывает трансляцию на «плазме», манипулирует со своим смартфоном и запускает картинку.

Реально красота! С восторгом смотрю и думаю: каково это в магическом зрении, когда сотни, если не тысячи нитей формируют, удерживают цветы и сопровождают их полёт, обеспечивают «зависание» подсвечников, создают воздушные щиты под ногами танцоров?

С Яковом проговорили ещё почти час — он рассказывал о студенческой жизни и московских новостях, а я немного поведал о своей службе в морской пехоте — несколько забавных случаев, рассказанных мной, очень повеселили Якова.

Москва. Жилой комплекс «Галактика». Дом Андрея Первозванова.

Под свист падающих мин, хлопки выстрелов и разрывы снарядов я бегу по траншее: только что я подбил польский танк и меня потряхивает от нервного возбуждения; в моей руке взведённая магнитная граната и я спешу на помощь Композитору — ещё один танк должен «успокоить» он. Пробегаю мимо двоих раненых матросов, которые из «Калашей» ведут бой и с улыбкой машут мне головами, почти не отводя взгляд от склона, по которому нас атакуют. Через просветы в бетонных плитах, перекрывающих траншею, смотрю вперёд и вверх, и выскочив к очередному повороту вижу, что Композитору моя помощь не нужна — польский танк застыл с вывернутым в небо стволом и смачно дымит.

Подбегаю и замираю: Гриша лежит в траншее, его грудь и голова густо залиты свежей кровью.

— Я его стянул с бруствера, но было уже поздно, — поясняет матрос, правая рука которого перемотана бинтами и шиной закреплена к телу.

Подхожу, закрываю Композитору глаза. Нет в нём жизни. Хочется сесть, закрыть голову руками и выть от боли, но шепчу себе: — Потом, потом!

Поднимаюсь, бегу на левый фланг. Ходырев «свои» два танка подбил. Но и он погиб.

Снова шепчу, стиснув зубы: — Потом, потом! — Пробегаю по траншее и увидев матросов, ведущих бой, на бегу кричу: — Лейтенант Ходырев убит. Принимаю командование на себя. Продолжаем бой.

Заскакиваю в «штабной кубрик», смотрю на пульт, сверяюсь с магическими точками от наступающих: взрываю два оставшихся фугаса и три мины. Нам осталось продержаться не долго. Скоро начнёт темнеть, Ходырев говорил, что поляки бой прекратят…

… Уже по темноте нахожу Боцмана, несу нашу боевую собаку в кубрик, куда сложили всех погибших. Укладываю пса в ноги Композитору — любил Боцман подпевать Грише во время концертов. Сквозь порванную и заляпанную коричневыми пятнами высохшей крови Гришину тельняшку вижу цепочку на груди друга: да, надо снять, передать родным с личными вещами. Снимаю: на длинной серебряной цепочке серебряный же кулон — перекрещенные саксофон и скрипка. Ещё стягиваю тоненький шнурок с маленьким крестиком.

У меня текут слёзы, но я по-прежнему шепчу себе: — Потом, потом. Вначале надо взвод вывести.

Выставляю на входе в блиндаж две мины, растянув провод отхожу, нажимаю на кнопку, и они с громким хлопком взрываются, заваливая вход.

… просыпаюсь от грохота…

Тишина. Я в постели.

Шарю рукой, включаю светильник. Я дома. Лицо залито слезами… А говорят, что морпехи не плачут… Во сне — запросто!

Встаю; попив воды, открываю штору: со второго этажа моего дома открывается красивый вид на мост через ручей, изогнувшийся яркой дугой фонариков; на противоположном берегу — приют; окна во дворце потушены, только вход освещён яркими огнями, да ажурные светильники по аллее вокруг него вытянулись цепочкой перемигивающихся светлячков.

Не знаю, что навеяло этот сон. Может быть, спало напряжение, в котором я находился в течение года службы, особенно после того, как взвод понёс тяжёлые потери, обороняя опорный пункт и мозги, ранее сосредоточенные на том, как обеспечить победу и сохранение жизней матросов, сейчас начинают заново анализировать прошедшие события. И выдают мне возможные «расклады». Всё ведь так и могло сложиться. И даже ещё хуже и никто бы из нас с опорного пункта не вышел. А может всё банальнее: каждый день после увольнения их армии я рассказываю о своей службе. И тем самым активирую зону мозга, где находятся воспоминания о недалёком прошлом. И то, что в моём изложении служба сводится к забавным ситуациям, мытью «палубы» в казарме, вкусной еде в столовой, ненапряжным тренировкам на полигонах и построениях для получения наград, ничего не меняет: в мозгу всё это упаковано в один архив и если я «беру» оттуда один «файл», то в любом случае, «вскрывается» всё хранилище. Проснувшись, я рассмотрел магическим зрением участок мозга, который «активничал» во время сна, и в принципе могу аккуратно его зачистить. И не будет у меня плохих снов, построенных на вариациях воспоминаний о службе. Но имею ли я право так вмешиваться в работу мозга? И что, если на этом участке и находится то, что называется совестью? И в кого я тогда превращусь?

Постояв с полчаса, возвращаюсь в постель: сегодня суббота, но дел и встреч всё равно полно…

Москва. Кремль.

Прилетевших с