Кирилл Бенедиктов - Завещание ночи

— Пеняйте на себя. Я вас предупредил.

У меня уже был готов неплохой план действий. Я должен был сделать два ленивых шага по направлению к креслу, а потом, одним прыжком перепрыгнув через тахту (позволила бы только покусанная нога), оказаться у него за спиной и намертво зажать его жилистую шею локтевым сгибом левой руки, правой блокируя контрудары. Подержав его так пару минут, можно было смело волочь бездыханное тело на лестничную клетку и провожать прощальным пинком под зад. Жестоко, но эффективно.

Я сделал два хорошо рассчитанных шага и прыгнул, рассчитывая приземлиться на здоровую ногу. Что произошло дальше, я толком не понял.

В какую-то долю мгновения лысый хмырь переломился в кресле и сунул мне навстречу длинный белый палец. Палец этот с медленным хрустом вошел мне в левое подреберье, и я рухнул мордой на ковер.

Где-то внутри у меня разорвалась бомба, перед глазами полыхнули и завертелись черные и красные круги, острая пружина боли пронзила тело от ступней до макушки и начала безостановочно раскручиваться, хотя я, казалось бы, давно достиг болевого порога. К несчастью, у моего организма неплохой запас прочности, поэтому сознания я не потерял и получил редкую возможность узнать, что чувствует человек, внутренности которого выжигают каленым железом. Пару раз меня выворачивало наизнанку и каждый раз мерещилось, что за этим последует облегчение, но пружина разворачивалась все сильнее и сильнее. Я сворачивался и разворачивался клубками, свивался в узлы, скреб пальцами ковер и дрыгал ногами, нечленораздельно мыча. Неяркий закатный свет жестоко бил по глазам, поэтому я старался их зажмурить; в те редкие мгновения, когда они открывались, я видел в бездонной вышине над собою тяжело покачивающийся черный тупорылый ботинок. И тогда мне хотелось плакать.

Наконец голос надо мной сказал:

— Хватит.

Мне немного полегчало — совсем немного, так, что я смог открыть глаза и проглотить скопившуюся во рту горькую слюну. В бок по-прежнему вгрызались железные челюсти. Я попробовал сесть, привалившись спиной к тахте, и заплатил за это новым фейерверком боли, распустившимся где-то в области селезенки.

— Сво-лочь, — простонал я.

Протянулись длинные холодные пальцы и коснулись моего лба. Я дернулся, но почувствовал колющую ледяную вибрацию, сбежавшую по позвоночнику. Вслед за этим волны боли стали постепенно затухать, и минуты через две я вновь обрел способность оценивать ситуацию, хотя каждое движение по-прежнему стоило огромных усилий.

Я сидел на полу и с бессильной ненавистью смотрел на лысого хмыря, все так же безмятежно восседающего в моем кресле. Все было ясно: он меня побил. Причем каким-то непонятным мне способом, фактически не дав мне и шагу сделать. Нет, я, разумеется, слышал об «ударах замедленной смерти», прикосновениях, парализующих нервные центры, и прочей восточной экзотике, но никогда не думал, что нарвусь на специалиста по таким штучкам у себя дома. Кто же все-таки его прислал, с отчаянием подумал я. Император мог у себя в Ташкенте такого найти, это на него похоже, но только мертв Император, вот уже полтора года гниют его кости в глубоком безводном колодце на окраине Ак-Суу. А больше ни с кем из серьезных людей я вроде не ссорился, во всяком случае, не так, чтобы подсылать ко мне этого костолома… Нет, ничего не понимаю, подумал я горько, были когда-то мозги, да и те уже все отбили…

Костяной голос сказал:

— Теперь вы в состоянии разговаривать?

Такая была в этом вопросе отстраненная бюрократическая холодность, что я вздрогнул. Я не мальчик и получал в этой жизни больше, чем бил сам. Но даже менты, охаживавшие меня своими «демократизаторами», делали это азартно, со злым хеканьем, матерясь и отплевываясь. Словом — по-человечески. А тут сидело напротив меня в кресле костлявое лысое чудовище, только что устроившее мне маленькое гестапо одним касанием пальца, и спрашивало меня неживым официальным голосом безликого клерка, в состоянии ли я поддерживать беседу. Впрочем, выбора у меня не было, повторения пройденного я не хотел, и, сдерживаясь, чтобы не взвыть от унижения, я хрипло каркнул:

— Валяйте.

Костлявый лениво переменил ногу: теперь в воздухе покачивался правый ботинок. Ботинок, готовый в любое мгновение врезаться мне в подбородок. Мысленно я застонал и представил себе, как прыгаю к письменному столу, вырываю из ящика пистолет и палю этому пугалу прямо в его голомозый череп. Бред, конечно: за те пять минут, что я буду ползти до стола, пугало сто раз успеет сделать со мной все, что захочет. А желания у него, как я уже успел убедиться, были весьма неприятного свойства.

— Видите ли, Ким, — сказало пугало уже не мертвым, а очень даже участливым, проникновенным голосом, — рассуждая логически, мне следовало бы наказать вас гораздо строже. Проще говоря, мне стоило бы вас убить.

— За что? — спросил я, надеясь, что все-таки узнаю, от чьего же имени он прибыл по мою душу. То, что мы с ним лично никогда раньше не встречались, было несомненно — уж такую образину я бы запомнил.

— Сегодня ночью, Ким, вы пытались выкрасть принадлежащую мне вещь, а я не привык спускать людям даже гораздо более мелкие проступки. Но, будем считать, вам повезло. Я оставлю вам жизнь.

— Очень вам признателен, — ошеломленно пробормотал я. «Кто-то из Лопухиных проболтался», — такова была моя первая, не слишком благородная мысль."Это — хозяин собаки», — была следующая мысль. В любом случае следовало немножко поупираться, чтобы вытянуть из него побольше информации. — Но я ничего не пытался выкрасть у вас сегодня ночью.

Лысый поморщился.

— Это очень печально, Ким. Мало того, что вы не раскаиваетесь, вы отягчаете свою участь ложью. Никогда не лгите, Ким! Хорошо, допустим, я скажу, что видел, как вы около одиннадцати часов вечера перелезли через забор дома номер 27 по 2-му Садовому проезду, как выскочили оттуда спустя час, будто ошпаренный, и отправились к поджидавшему вас около машины вашему другу Лопухину.

— Ничего не знаю, гражданин начальник, — сказал я с отчаянной наглостью припертого к стенке рецидивиста, — ошибочка у вас тут вышла. Ночью я спал, гражданин начальник, тут вы меня на понт берете…

— Сам так во сне расцарапался? — спросил он равнодушно.

Я понял, что пора менять тактику.

— Вы — хозяин собаки?

Вопрос этот почему-то чрезвычайно развеселил его. Он даже ухмыльнулся, ощерив крепкие желтые зубы.

— Да, я хозяин собаки. — подтвердил он и, помедлив, добавил: — В каком-то смысле.

Минуту мы молчали, потому что он фактически меня расколол, а я фактически признался. Я пытался представить, чем еще он будет меня пугать, но тут он снова сменил ноги и сказал: