"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

И вот что не давало покоя, раз уж она всё равно стояла тут и мёрзла. Всю зиму он таскал воду под её окнами — мимо неё, мимо всех, — и она не могла припомнить его ни единого раза: ни лица, ни спины, ни голоса. А за последний свой день здесь — дважды. Утром зацепил её ведром у колодца. Днём встал вплотную в толчее и смотрел, пока она не обернулась.

В толчее толкаются все. Но не все при этом ждут, когда на них посмотрят.

А в ту же ночь — ушёл.

Айра постояла над следом ещё немного, застегнулась от ветра и признала очевидное. Приказ провален по всем пунктам. Любопытство накормлено с руки. А накормленную тварь со двора уже не прогонишь — это вам любой двор скажет.

До обеда она честно прожила расписанием, и расписание ничего не заметило. С собой она сговорилась на подходе к столовой, быстро и по-деловому: одна проверка — и завязываем.

Сделка была честная, потому что версия у неё имелась всего одна.

Пустоту Айра до сих пор знала за одним человеком — за Кессельроде. Рядом с ним слепнет дар: пять шагов глухого льда, она мерила их собой ещё зимой. На суде такого льда стоял целый зал — и она не увидела в нём ни единого шва, даже своего Знака под сорочкой. Старшая кровь глушит чужое, такими их и растят. Если серолицый той же крови — вся жуть разбирается сама. Мало ли зачем старшая кровь возит навоз. Смирение. Обет. Проигрыш в кости.

Проверяется такое об эталон, а эталон в академии один и ходит по расписанию: к Альене Кер близко не подойдёшь, зато Кессельроде стоит в очереди, как все люди.

Столовая гудела про своё. У южного окна кто-то из второкурсников зубрил вслух, по старинке: до весенних испытаний оставалась неделя. Испытания были годовые — всё, чему учили с осени, академия спрашивала разом, каждый цвет по своим наукам и все вместе по общим, и по итогу решалось, кто увидит следующий курс. После вчерашнего читать с выражением считалось делом для смелых, но сроки были сильнее страха. Вокруг зубрилы сама собой образовалась почтительная пустота.

— Тише ты, — не выдержал сосед, косясь на окна.

— Я тихо.

— Ты вслух!

Второй унесённый слез ещё к завтраку — сам, целый, в обоих сапогах — и сидел теперь у стены, при почёте и добавке. Что ему там читали, допытывался весь стол.

— Ну хоть про что? Про войну? Про любовь?

— Про всё, — отвечал унесённый и смотрел сквозь стол глазами человека, который узнал о книгах всё.

Кессельроде вошёл минута в минуту — расписание за него помнила свита.

Очередь при нём перестроилась сама: спереди не мешкали, сзади не напирали. Вокруг наследника высокого дома всегда было просторнее, чем вокруг прочих людей, — пять шагов пустоты, его законных, — и он носил этот простор, как носят герб.

Айра взяла поднос и пошла на сближение — скучно, по шажку. Просто очередь. Просто миска.

Началось на подходе. Давило за глазами — тупо, будто на затылок изнутри положили ладонь. Пальцы озябли, хотя от раздачи валил пар.

Она сделала последние полшага и встала вплотную — плечом к его лопатке, как в толчее стояла с серолицым. И позвала тьму — коротко, на один вдох, как заглядывают в щёлку.

И не заглянула никуда. Тьма пришла послушная и слепая: ни тёплых очертаний, ни стежки на чужих оберегах, ни единого шва. Глухой лёд шагов на пять кругом — а дальше, за его краем, столовая жила теплом, и от этого лёд читался только яснее. Она стояла посреди льда, с подносом.

Айра вынырнула — столовая вернулась вся разом — паром, звоном, чьим-то смехом, — и затылок отозвался тупой болью, как всегда после платы.

А от Кессельроде — в полушаге, вплотную — шло тепло. Обыкновенное, человеческое.

Он обернулся: нюх у него был не хуже её собственного — только на другое.

— Сол. — Он оглядел её сверху, с балкона своего роста. — Стоишь за мной.

— Очередь, господин Кессельроде. В ней стоят.

— За мной, — уточнил он с нажимом, — не стоят. Спроси любого.

Не шутить про проказу. Не шутить про проказу. Не шутить про проказу.

— Учту на будущее.

— Ты что-то задумала. — Это он сообщил без вопроса. — Я это уже видел. Кому-то оно потом дорого обходится.

— Стою за обедом.

— За обедом стоят у того окна.

— Значит, заблудилась. Я тут без году неделя.

Он посмотрел ещё немного — сверху и с запасом: один раз он её уже недооценил, и второго раза, судя по взгляду, в его планах не значилось. Потом отвернулся, бросил свите: «Задержимся — остынет», — и очередь понесла его дальше вместе с законными пятью шагами.

Спасибо, господин эталон. Вы очень помогли. Нет, объяснить не могу. Да, я опять что-то замышляю.

Своё она добрала у дальнего окна: похлёбка, хлеб, место у стены. Думалось под похлёбку не хуже, чем под перловку.

У Кессельроде глухо вокруг, а в середине — живой человек: тёплый, здоровый, недовольный. Прорубь. Лёд широкий, слепой, а посреди льда вода живая. И прорубь всегда там, где её прорубили: ходить она не умеет.

В толчее было наоборот. Ни давления, ни слепоты — своё она тогда и не звала. Толпа грела со всех сторон, а сосед вплотную — нет. Пустота стояла не вокруг человека. Пустота стояла вместо человека, по его форме. И она ходила, носила вёдра, улыбалась, как забор, — и ждала, когда на неё посмотрят.

Прорубью она обозвала его тогда сгоряча, у доски, — и промахнулась. Прорубь стоит, где прорубили. Эта — ходила.

Значит, не старшая кровь. Спасибо и на этом: одного Кессельроде на её жизнь хватало с запасом.

Тогда что это было? Что стояло с ней плечо к плечу — и зачем оно ждало её взгляда?

Сделку она исполнила честно, проверка вышла одна, как договаривались. Только до проверки вопрос у неё был один, а после стало два. Такую торговлю Тевр отчислил бы из фонда за убыточность — и был бы прав.

Утром она прочла угол глазами — всё, что можно прочесть при дворе. Но глазами такое не дочитывают. Угол оставался единственным местом, где от Сивого хоть что-то осталось, и