"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Тот же вопрос задаю себе каждое утро. Ставку делать не буду — у меня преимущество.

У дверей её поймал Юст.

С Юстом случилось страшное. Он шёл так, будто у него из-под ног выбили землю, и глаза — как у ограбленного.

— С тобой всё в порядке?

— Нет, — честно ответил Юст. — Со мной соглашаются.

— Что?

— Все. С самого утра. — Он оглянулся, будто соглашающиеся могли подслушивать. — Я говорю: я же говорил, что в академии кто-то живёт. И мне отвечают: да, Юст, ты говорил. Ты был прав, Юст. — В голосе его стояла настоящая мука. — Я к этому не готовился. Я готовился доказывать. У меня доводов на два года вперёд, понимаешь? На два года! Куда мне их теперь?

— Прибереги. Вдруг разразногласишься.

— Думаешь? — В глазах у него затеплилась надежда.

— Уверена. Такое согласие долго не живёт.

Юст воспрял и сообщил обычным своим заговорщицким сипом:

— Кстати. Старик-то на обыск явился. Голый который. Мне двое из стражи рассказали, оба тряслись. Прошёл сквозь стену, осмотрел лежанку поверх голов и вынес заключение.

— Какое?

— «В моё время беглецы жили опрятнее и куда более скрытно». — Юст развёл руками. — И ушёл. Стража час спорила, вносить ли в протокол.

Опрятнее. Более скрытно. Тоже мне. Попробовал бы сам сложить что-то достойное за пару часов!

Оценку своей лучшей за зиму работы Айра снесла молча, как и положено мастеру: щедрая душа поймёт, скупая позавидует.

Про ворота она услышала на выходе, от подавальщицы: страж наотрез отказался признавать самый факт жильца — через ворота не входил, значит, не жил. «А кто жил, — проскрипел он, если верить пересказу, — тот пусть выйдет и войдёт как положено». Возчики у ворот на всякий случай прослушали это стоя.

Скучное поручение в деканат — обещанное, настоящее — заняло четверть часа и оказалось лучшим, что ректор для неё придумывал: отнести пакет из двери в дверь и не быть по дороге ни убитой, ни завербованной, ни превращённой в тефтель — это не труд. Это отпуск.

На обратном пути, в галерее, навстречу попался Кеонис — со стопкой деканских бумаг, вежливый, аккуратный, чуть бережнее обычного несущий самого себя. Он уступил дорогу первым и наклонил голову. Айра кивнула и прошла, глядя сквозь, как учили — как теперь учили их обоих.

У форы шёл первый день. Она несла его осторожно, как несут сдачу с последней монеты.

В семь — минута в минуту, как обещала себе когда-то, — она стукнула в дверь кабинета.

Приёмная жила по-вечернему: лампы вполсилы — и Дисциплина, небывалое дело, не спала.

Кошка стояла в углу, над щелью в кладке, в низкой охотничьей стойке, и кончик хвоста у неё ходил мерно, со значением. Из щели доносилось сытое шуршание, и изредка что-то глухо, кругло стукалось изнутри о края: жилец, судя по звуку, был толще собственной двери.

Сферические мыши докатились и сюда. Дальше катиться было некуда.

Журнал ждал на конторке. Айра расписалась — хвостик вышел на славу — и вошла.

— Адептка. — Он отложил перо. — Слушаю: с чем пришли?

— С жильцом. — Айра села. — Академия им живёт. К вечеру у него появились долги, разбитое сердце и планы на весну. Ставки принимают на то, ваш ли это брат или незаконнорождённый сын мастера Брека.

— Ставки я видел. — Перо легло поперёк листа. — Смотритель у ворот отказался вносить его в списки входивших. Мне доложили, что он оскорблён в самом каменном смысле. — Пауза — короткая, рабочая. — Это всё?

Вот он, порог. Айра посмотрела — на стопку слева, на человека за столом, который с осени считал её вечера, — и шагнула.

— Нет. Не всё.

Он поднял голову. Что-то в её голосе он услышал раньше, чем она договорила, — перестал трогать бумаги вовсе.

— Осенью я прочла один лист. Половина его была вымарана, но на сгибе уцелела строка. «Ночная кровь. Предполагаемых носителей: один». — Голос она держала сухим, как держат сухими последние спички. — В строке ошибка. Носителей было двое.

Тихо сделалось так, что стало слышно свечи. Маятник ходил, как ходил.

— Один умер прошлым летом, в Лиар-у-Реки. Своей смертью, если бумага не врёт. — Айра подняла глаза. — Вторая расписывается в вашем журнале. Каждый вечер. С хвостиком.

Она приготовилась к паузе — к любой из его пауз, она знала их наперечёт. Подготовила лицо, руки и три запасных выхода из разговора.

Пауз не было.

— Знаю, — сказал ректор. — С первого дня.

Мир не рухнул. Мир вообще ничего не сделал — стоял, где стоял, со свечами и маятником, — а вот внутри у неё медленно, оглушительно пересчитывалась вся зима.

— С первого, — повторила она.

— С первого.

Проверить. Первое правило её жизни. Она достала его, как достают лезвие.

— Тогда ответьте. Сколько раз я звала темноту в этих стенах?

— Тридцать один.

Она молчала целый такт маятника.

— …Вы считали.

— Я слушал.

Счёт сошёлся раньше, чем она была к нему готова. Этой зимой — десять. Ну, одиннадцать: один раз она сама не разобрала, звала или ругалась. Остальные двадцать легли на осень — на чашу, на нуль-зону, на все её ночи с меткой, на всё, что она считала своим и только своим. «С первого дня» не было фигурой речи. Это был счёт.

— Каждый зов пишется. — Буднично, как объясняют устройство замка. — Стены старые, у них хорошая память и скверная привычка делиться. Свод уходит в столицу за моей визой. Я читаю его первым — и решаю, что Совету будет скучно.

— И Совету было скучно. Всю зиму.

— Совет зевал, — подтвердил ректор. — Я следил за этим лично.

Тепло ли в западном крыле. Вот что это было. С осени — вот что это всё было.

— Вы знали всю зиму. И молчали.

— Вы тоже.

— …Справедливо.

Она посидела с этим. Странное это было чувство — как войти в дом, который обносила в темноте, и увидеть его при свете: всё те же вещи, но все на других местах.

— Тогда держите вторую половину. Раз уж первую вы взяли сами.