"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— А до утра?

— А до утра — ничего. — Это она выговорила спокойно, взвешенно, тем окончательным тоном, каким закрывают лавку. — Он не бегает. Он который год никуда не бежит, у него всё размеренно: работа, плата, описи. Спугнуть его сейчас — потерять. К тому же предположение без бумаг — это донос, а с бумагами — дело. Дело до утра долежит. Целее будет.

Верен кивнул — медленно, как кивают, когда согласны с доводами и не согласны с ночью.

Спать не пошли. Верен сел переписывать начисто, для ректора, свои три пары строк — «чтобы читалось с листа, у меня же почерк архивный, мелкий». Айра сидела у стола, подперев щёку, смотрела, как ходит перо, и не заметила, как тепло, поздний час и минувшая ночь без сна сделали своё дело.

Последним, что она подумала, было простое и почти праздничное: первый раз за всю зиму ей было что принести. Не догадку, не половину — товар с пробой и весом.

Завтра в семь. Минута в минуту.

Разбудили её шаги — быстрые, чужие этому месту: в архиве так не ходили.

За окном стоял серый утренний свет — седьмой час. Лампа выгорела досуха. Верен спал сидя, щекой на своих чистовых строках, и очки съехали ему на лоб.

Из-за стеллажей вышел Брек.

Она поняла всё раньше, чем он открыл рот, — по лицу. Лицо у Брека было серое, как утро за окном, и старое, каким она его ещё не видела. С таким лицом не приносят чужую беду. С таким приносят свою.

— Это адептка Ру, — сказал Брек. — Жива. Без сознания.

Глава 26. Заплатка

Дороги до лекарской Айра не запомнила.

Помнила только, что Верен бежал рядом до развилки коридоров, прижимая к груди свои чистовые строки, и что у развилки она сказала ему одно: «к ректору», — и он свернул, не переспросив. Всё остальное — лестницы, переходы, чьи-то лица, вжавшиеся в стены, — прошло мимо неё одним смазанным пятном.

Академия жила утром и ещё ничего не знала. У зала письменных испытаний строилась вчерашняя очередь, кто-то на ходу дожёвывал хлеб, кто-то зевал в кулак. Мир за ночь не заметил разницы. Айра бежала сквозь него, как бегут сквозь чужой сон.

Дверь палаты стояла настежь. Это было первое, что ударило: здесь никогда не держали дверей настежь.

Тай лежала на дальней койке, и её было не узнать.

Не из-за повязок — повязок как раз почти не было. Из-за цвета. Тай всегда была смуглая, тёплая, с летним румянцем в любую стужу — а теперь на подушке лежало серое лицо с заострившимся носом, и даже губы у неё были цвета остывшей золы. Одеяло поднималось едва-едва. Между вдохом и вдохом помещалась целая жизнь.

Айра подошла и взяла её за руку.

Рука была холодная.

Всё, что Айра знала об этом мире, держалось на нескольких простых вещах: снег белый, стены каменные, Тай — горячая. Ладонь, которую она сейчас держала, была прохладнее её собственной. У печки, из которой выгребли весь жар, и то остаётся тепло в кирпичах. Здесь не осталось.

Под одеялом, вдоль тела, лежали греющие камни — лекарские, с вложенным жаром, из тех, что держат тепло от заката до заката. Корзина у койки стояла полная: камни меняли всё утро, и менять было незачем — каждый выходил из-под одеяла таким же тёплым, каким лёг. Жар в неё не шёл.

Даже корицы не было слышно. Только лекарские травы и чужая, нежилая чистота.

— Живая. — Лекарь возник рядом, глянул не на Айру — на свои руки, которые продолжали растирать в плошке что-то остро пахнущее. Говорил он теперь без вчерашней усмешки, короткими рабочими словами. — Дышит. Сердце идёт. Что у неё выжгли и чем — не знаю. Ожогов нет, ран нет, а сил нет тоже. Так не бывает. — Он вытер руки и растопырил пальцы — белые, обескровленные до самых ногтей, — будто собирался вязать и передумал. — Я с рассвета навязал на неё греющих узоров на год вперёд. Не держатся. Соскальзывают, как со стекла. Стягивающие вязать не к чему: стягивают рану, а раны нет. — Он посмотрел на плошку с отвращением человека, которому впервые за практику нечем работать. — Осталось то, что старше узоров: греть, поить и ждать. Всё главное она пока делает сама: дышит. Пусть дышит.

За его спиной, у стены, стоял Серак. Стоять ему было нельзя — это читалось по тому, как он держался за спинку пустой койки, — но никто не тратил времени на то, чтобы уложить его обратно. Он молчал и смотрел на Тай. В руках у него ничего не было. Айра впервые видела руки Серака пустыми.

— Ночью. — Брек стоял в изголовье, плотный, коротко стриженный, с лицом, которое за утро постарело ещё раз. Докладывал он глухо, по одному факту, как кладут камни:

— В твоей комнате. Дверь была не заперта — отперла она сама, изнутри: ждала тебя. Стены в подпалинах, веером, от кровати к двери. Стол опрокинут. На полу — ужин. — Он помолчал. — Грохота никто не слышал. Крыло спит крепко в этот час. Утром уборка дошла до крыла. Дверь увидели — и её.

Ужин. Она стерегла мой ужин. От себя.

Мысль пришла и встала поперёк горла, и Айра затолкала её глубже, потому что сейчас на неё не было времени. Виноватой она побудет потом. Живой Тай это не поможет.

— Почему она жива? — спросила Айра. Голос вышел чужой, но рабочий.

— Вот и я спросил. — Брек кивнул на лекаря, но ответил сам. Медленно, словно проверяя каждое слово на вес. — В личном деле у неё записано: «термически одарённая». Она сама так велела вписать, осенью. Я ещё думал — шутка. — Он посмотрел на серое лицо на подушке. — То, чем её жгли, подавилось её жаром. Не дожгло. Официальный диагноз спас жизнь.

Термически одарённая. Мне положено, у меня расход больше. Три куска хлеба в первое утро, три пальца, покачивающиеся над столом.

У Айры на секунду перестало получаться дышать, и она справилась с этим так же, как справлялась со всем остальным, — молча.

Она знала, чем её жгли. Ответ на все вопросы этой зимы лежал сейчас на койке, серым лицом кверху, и дышал