"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Кто, по-вашему, вписал котлы в казённую бумагу? — спросил он. И не стал ждать ответа, потому что ответ уже стоял между ними, освещённый одной свечой. — Ловчие тогда уже вышли на след трактира. У вас оставалась неделя, может, меньше. За стенами академии вас можно было взять голыми руками. За этими — нельзя.

— И вы переписали мне судьбу через канцелярию. Не спросив.

— Вписал строку в готовую бумагу. Бумага и так шла к вам — я поправил ей дорогу. — Он коротко повёл ладонью, как разглаживают лист. — Документы в этих стенах переписываются чаще, чем вы думаете, и не только мной. Спросить мне было негде: вы тогда ещё не умели меня видеть.

Зима пересобиралась у неё в голове на ходу, с грохотом, которого никто, кроме неё, не слышал. Стук в стойку, сургуч, «предписано явиться» — она думала, за ней пришло ведомство. А это серый человек подделал ей спасение. Повестка, которой она, дура, обрадовалась. Ворота, в которые она входила, как к своим. Стены оказались единственным местом, где её не взяли.

Сказать «спасибо» она не смогла. Не потому, что жалко, — потому что слово было не из этой сцены. Она сказала другое:

— Могли бы просто постучать. В стойку. Как люди.

— Вы бы сбежали в ту же ночь.

Он был, разумеется, прав, и даже спорить с этим было лень.

Дверь склада тихо стукнула.

Айра развернулась на звук раньше, чем он кончился, — и увидела, как из темноты между столами, из своего собственного прохода, которого час назад там не было, выходит Кот.

Чёрный, огромный, по-ночному бесшумный, он прошёл между ними, не удостоив взглядом ни её, ни хозяина, — примерился и одним слитным движением занял стул.

Целиком. Сел, обернул лапы хвостом, посмотрел сквозь обоих — и принялся мыться, размеренно и обстоятельно, с видом существа, которое привело сюда обе стороны, проследило за ходом переговоров и теперь совмещает надзор с умыванием.

Стул был один, и вопрос, кому он достанется, решился окончательно.

— А. Вот и привратник.

— Он самый. — Тепло в этих словах прозвучало впервые за ночь — не улыбка, но тень её. — Убыток. Мы делим этот склад третий год: он считает, что склад его и я его. Я не спорю — у него лапа тяжёлая.

— Убыток?

— Имя. — Он сказал это со всей серьёзностью человека, который имя подбирал долго. — Ест мой хлеб, спит на моём стуле, в мои дела встревает. По делам и назвал. А как его ещё звать? Кот, что ли?

Кот, не прерывая умывания, повернул ухо — коротко, по-хозяйски, как отзываются на имя, которое считают заслуженным.

Айра смотрела на это ухо с чувством глубокой личной несправедливости. На той неделе она сама примеряла зверю это имя — слово в слово — и не решилась: взгляд ей выставили тяжелее пуда, и торг закончился на «Коте». Всухую.

Ах ты двуличный мешок шерсти.

Ему, значит, можно.

А последняя из осенних полок уже вставала на место сама.

Серые волоски на камне схрона — в первый же вечер. Зверь чернее собственной тени — и седина, взявшаяся ниоткуда. «Кого ты водишь к моему окну?» — спросила она тогда и осталась без ответа. Коты не отвечают на допросах. Коты дожидаются очной ставки.

— Это он вас водил. К моему окну. Всю осень. Вы не находили дорогу — вас вели.

— Первый раз — да. — Он не стал отпираться и тут. — Я искал, где вы живёте, три ночи. Он посмотрел на это, зевнул и пошёл вперёд. С тех пор я хожу сам, но он провожает. Проверяет, надо думать, не разучился ли я. Кажется, он не то чтобы очень высокого мнения о моих способностях.

Кот. Мой Кот. Ходит в пепельной пыли, водит по ночам серых людей, знает все дороги в обход всей стражи. Сдай мне тебя кто-нибудь осенью — в жизни бы не поверила. Впрочем, нет. Поверила бы сразу. Предатель!

Кот домылся до уха, посмотрел на Айру в упор — первый раз за ночь — и медленно, с расстановкой, моргнул. На языке, который не меняется ни в городе, ни в стенах, это означало: все свои, работаем дальше.

— Ладно. — Разговор сам, без объявления, перекатился в ту часть, ради которой затеваются все ночные встречи на свете. — Вы позвали, я пришла. Слушала. Теперь торг. Что вы хотите с этого иметь — и что я?

— Я хочу, чтобы вы дожили до весны, — сказал он просто. — Это не любезность. Причины у меня свои, и вы их узнаете — не сегодня. Что я даю: глаза. Я вижу этот муравейник ночью, изнутри, весь. Я не вижу одного человека — того, кто ставил вам силок: он прячется от таких, как я, лучше, чем от стражи. Но я вижу всё вокруг него: кто куда ходит, кто с кем говорит, какие двери открываются не в свой час. Когда рядом с вами станет тесно — вы узнаете первой.

— А с меня?

— Молчание. Меня нет — для всех, включая ваших. Я знаю про ваш уговор: своим не врать. — Он наклонил голову. — Не врите. Молчите. Это разное, вы сами так живёте.

Про уговор не знал никто чужой. Айра отложила и это — полка несходящегося у неё сегодня трещала, но держала.

— Условия связи мои. Ваши мне не подходят: к моему окну больше не ходить. Не потому, что страшно, — потому что за окном теперь смотрят не только ваши глаза. — Она стала загибать пальцы, по-рыночному: — Срочное: окно лекарской, пустая чашка на подоконнике. В лекарскую ходят все, туда всякому можно, и никто не спросит зачем. Увидели чашку — вы нужны мне. Увидела я — я вам. Обычное: окно левой кухни, третий ярус общежития, после полуночи, тем же порядком. Кухню вы знаете, вас там даже огонёк привечает. Остальное, что терпит: в учебной кабинке Тени у моего ящика двойное дно. Про него не знает даже... — она запнулась на полслова и закрыла честно: — никто. Теперь будете знать вы. Читать, класть, забирать — и чтоб ни золы, ни сдвига, проверять буду.

Он выслушал весь этот ценник не перебивая, и под конец в его глазах появилось выражение, которое она