"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Живая?

— Живая.

— Хорошо. — Он развернулся к своим: — Рукав обыскать. Каждую дверь. Двое к развилке, никого не выпускать. И поднимите призраков! Пусть осмотрят в стенах!

Стало людно, светло и громко, и всё, что было в этом чулане минуту назад, кончилось, будто его накрыли ведром.

В лекарской пахло сушёной травой, спиртовой настойкой и — слабо, но безошибочно — вчерашним тефтелем.

После ночной галереи свет ламп резал глаза.

Серака принесли из галереи на двери, снятой с петель, — стража не стала ждать носилок. Тай была при нём с той минуты, как добежала до третьего окна: это она зажимала рану своей скрученной косынкой, и это её голос поднял на ноги пол-академии.

Теперь Серак лежал на второй койке, наполовину сидя, с головой, обмотанной так, что виден оставался в основном характер. Над виском у него ещё дотлевала лекарская вязь — тонкие нити, которыми лекарь стянул края и унял кровь. Они уходили в рану одна за другой и гасли, как угли под золой. Повязка шла уже поверх, по-старому.

Лекарь — старый, лысый, со швами на собственных руках, бледный от ночной работы — как раз заканчивал вязать узел на этой повязке и делал это молча: всё, что он думал о людях, гуляющих ночью по галереям, он за свою жизнь, судя по лицу, говорил уже столько раз, что слова кончились.

Новая кастелянша — та самая, у которой, если верить Тевру, даже чих шёл по журналу, — стояла у шкафа и записывала расход бинта.

Тай сидела на табурете у койки, очень прямо, и держала Серака за рукав. Не за руку — за рукав. С той стороны, где рука была цела.

Айру усадили на соседнюю койку, промыли висок чем-то злым и стянули узкой повязкой.

— Мясо, — определил лекарь, взглянув мельком. — До свадьбы заживёт.

До чьей?

Уточнять она не стала, а лекарь уже потерял к ней интерес: у него был пациент похуже.

Никандр стоял у изножья, у стены, — так, чтобы не мешать лекарю и видеть всех.

Он был одет, как одеваются люди, которых полночь застала не в постели: полностью, до пуговиц. Ни пера, ни бумаги при нём не было. Руки он держал сложенными и не делал ими ничего — и от этого выглядел внимательнее всех в комнате.

Серак открыл глаза.

Он открывал их и раньше — мутно, ненадолго. Теперь взгляд собрался: медленно, с усилием, как собирают тяжёлое, — прошёл по потолку, нашёл Тай.

— Цела? — Голос был густой и медленный, слова шли по одному.

— Кто? — Тай наклонилась.

— Люстра.

— Висит. — Тай моргнула. — Цела.

— Жаль. — Серак прикрыл глаза. — Ставил, что упадёт. Проиграл. Два медяка.

— Ничего. — Голос у Тай сел. — Потом вместе её уроним.

Лекарь потрогал его запястье, послушал что-то своё и отошёл к столу — писать. Никандр не двинулся.

Айра наклонилась со своей койки:

— Ты кричал. В галерее.

Серак полежал молча, собирая следующие слова.

— Я шёл за ним. По колоннаде. Потерял на повороте. Потом услышал — сзади. Начал оборачиваться. Дальше пол.

— За кем ты шёл?

Он открыл глаза и посмотрел на неё в упор — долго, трудно, двоящимся взглядом, в котором она с опозданием прочла то, что он нёс с самого бала и собирался кому-то отдать.

— Я видел Ренна.

В лекарской стало тихо. Скрипнуло перо лекаря и остановилось.

— В зале. У колоннады, с краю, где темнее. — Серак говорил в потолок, ровно, как дают показания. — Он стоял и смотрел на меня. Прямо на меня. Я эту манеру знаю. Он всегда так смотрел — будто у тебя что-то спросили, а ты прослушал. Я моргнул — он пошёл к выходу. Я за ним.

— Серак, — тихо сказала Тай.

— Я знаю. — Он не дал ей договорить. — Знаю. Он умер. Есть бумага, с сургучом. Я её наизусть знаю. — Серак смотрел в потолок. — Я видел Ренна.

— Ренна Сола, — произнёс Никандр — негромко и без вопроса, так, как проверяют, правильно ли расслышали.

Серак повёл глазами в его сторону:

— Да.

Никандр кивнул — коротко, себе. На Айру он не посмотрел. Он посмотрел на неё чуть позже — спокойно, вежливо, ничего не спрашивая — и снова сложил руки. За пером он не потянулся. Ей вдруг показалось, что отсутствие пера в этой комнате — самый громкий звук за ночь.

Дверь открылась, вошёл Брек. За ним — ректор.

Ректор был всё в том же тёмном сюртуке, и прочесть по нему нельзя было ничего.

— Рукав пуст, — доложил Брек без предисловий. — Чуланы, переходы, лестницы — всё. Никого и следов никого. Призраков поднял: стены прошли насквозь, от подвала до кровли. В стенах никого — и, по их слову, не было всю ночь. На полу галереи разметка мелом, свежая, под большой морок — такую за час не кладут, её кладут загодя и с промером. И три груза бронзовых по углам. Четвёртым, — он коротко глянул на Серака, — работали.

— Вчера, — отозвалась Айра. — Её клали вчера. В галерее вчера мерили пол — двое, с верёвкой, в темноте. Это Юст видел. Он решил — к балу морок вешают, они всегда мерят. — Она помолчала. — Мы решили так же.

— Мы решили так же, — повторил ректор. Из его уст это звучало как строка приговора. — Впредь читаю списки Юста целиком. Между стучащим хранилищем и заговором музыкантов у него, как выясняется, лежит самое ценное.

Он подошёл к койке Серака, посмотрел на повязку, на лекарскую писанину, снова на повязку. Спросил у лекаря одним движением брови. Лекарь ответил вслух:

— Жить будет. Кровь унял, кость стянул — это чарам по силам. А в голову чарам хода нет: голове — покой, месяц. Читать нельзя, ходить нельзя, спорить нельзя. Особенно спорить.

— Слышал? — Ректор смотрел на Серака.

— Слышал, — согласился Серак и закрыл глаза.

Айра сидела на своей койке и держала руки на коленях, ладонями вниз, потому что пальцы до сих пор ныли от вазы.

— Я видела его. Того, кто бил. Нижнюю часть лица, на один вдох, когда слетел капюшон. Кровь на скуле — это моя работа, ваза. И шрам. На верхней губе, тонкий, старый, шитый. Больше