"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Просто в галерее вдруг стало пахнуть кухней.

Хорошей кухней: горячим маслом, луком и мясом, близким к готовности. Запах был такой уютный и такой не отсюда, что Тай рядом сглотнула.

А человек за шнуром начал делаться круглее.

Не меньше — вот что было страшнее всего. Рост при нём остался весь, до последнего вершка. Просто человека в этом росте становилось меньше, а тефтеля — больше.

Он ещё успел обернуться — недоумевая больше, чем пугаясь, — и сказать «позвольте», и «позвольте» вышло у него уже не совсем словом. Дальше смотритель, который, судя по всему, стоял тут именно на такой случай, коротко ругнулся, поднырнул под шнур, ухватил гостя поперёк и выдернул обратно.

На эту сторону приезжий вернулся уже… не то чтобы человеком.

На эту сторону вернулся тефтель. Большой, в человеческий рост, гладкий, с поджаристой глянцевой корочкой — и пах он так, что сглотнула уже вся галерея, включая тех, кто только что позавтракал. Где-то в глубине этого великолепия предполагался человек.

— Полотенце! — заорал смотритель. — Второе давай, он горячий! И носилки! И кто-нибудь пусть сбегает в лекарскую, скажет — опять!

Тай смотрела во все глаза.

— Он что, — выговорила Тай с чувством, — тефтель?

— Частично.

— Насколько частично?

— Тай.

— Я спрашиваю из сострадания, — обиделась Тай.

Уносили его быстро и умело — на носилках, вчетвером, подпихивая полотенцами, чтобы не обжечься, и накрыв сверху ещё одним. Из-под верхнего полотенца доносился слабый, полный достоинства звук, который очень хотелось назвать возмущением, — и Айра решила, что назовёт, потому что человек имел на это полное право. Наверное.

Запах жареного лука держался в галерее ещё долго.

— Третий на моей памяти, — сообщил смотритель, сворачивая полотенце. — Первые двое тоже говорили, что их знают в лицо.

Нет, я честно думала, что это очередная бредовая шутка.

— Он же не умрёт? — спросила Тай.

— Не умрёт, — ответили сзади. — Лекари снимут с него чары, и всё будет хорошо. Только неприятные воспоминания.

Ректор стоял в трёх шагах, в своей вечной чёрной мантии, застёгнутой на всё, что застёгивается, и смотрел не на носилки, а на шнур — точнее, на медную стойку, к которой шнур крепился, — так, будто стойка была ему что-то должна.

— Дня два, — уточнил он. — Может, три, если будет спорить с лекарем. Он производит впечатление человека, который будет спорить с лекарем.

— Будет, — согласилась Айра.

— Надо нам уже наконец откалибровать эти чары. Третья... — Пауза была та же, что всегда: короткая, аккуратная и очень слышная. — ...закуска за последние пятнадцать лет.

Тай издала звук. Не смех. Не смешок. Просто звук демонидки, которая отчаянно пытается выглядеть серьёзно в сложившихся обстоятельствах.

Под полотенцем уносили тефтель — это видела вся галерея. Закуска жила только в одной фразе, и фразу эту сказал ректор.

Айра не издала никакого, потому что стояла в двух шагах от бархатного шнура, за который завтра собиралась пройти сама, — а под сорочкой у неё грелась та самая кость с гербом Совета, из-за отсутствия которой человека только что унесли под полотенцем.

Она держала лицо. Лицо она держать умела.

— Пятнадцать лет, — повторила она. — И никто не починил?

— Чары работают безупречно, адептка. — Ректор наконец перевёл взгляд на неё. — В том-то и беда. Они делают ровно то, что им сказали делать, и делают это уже триста лет. Виноват не механизм, а тот, кто когда-то счёл формулировку удачной.

— А кто счёл?

— Не при мне. — Он подумал. — И, признаться, я не тороплюсь узнавать: пока я не знаю имени, я могу считать, что это был хотя бы неглупый человек, который просто позволил себе... лишнего.

Он ушёл в сторону лекарской.

А Ним появилась оттуда, откуда всегда появлялась, — сбоку и раньше, чем её ждали, — и в руках у неё была тонкая книжка в жёсткой обложке, из тех, что выдают дежурным по гостевому крылу.

— У него не было жетона.

— Мы заметили.

— Нет, ты не поняла. — Ним раскрыла книжку и повела пальцем по строкам, шевеля губами. — Жетонов выдано двадцать девять. Гостей двадцать девять, я пересчитывала вчера в трапезной, дважды, потому что двое ходят вместе и их легко смазать. Сегодня я обошла и посмотрела, у кого на шее.

Палец остановился.

— На шеях двадцать восемь.

— Может, кто снял.

— Может. — Ним закрыла книжку. — Но снявший обычно знает, что снял. А этот пошёл за шнур.

И ушла — досчитывать то, что не досчитала.

Айра стояла у стены.

Двадцать девять выдано. Двадцать восемь на шеях.

Двадцать девятый лежал у неё под сорочкой, во внутреннем кармане, где он лежал с позапрошлой ночи, — костяной, гладкий, холодный, положенный под её камень человеком, которого в этих стенах не помнит никто.

Спине сделалось скверно. Не страшно — именно скверно, как бывает, когда ты уже месяц ходишь мимо места, где под тобой пустота, и вдруг слышишь, как оно потрескивает.

Ним, солнце моё. Не считай так хорошо. Пожалуйста.

— Пойдём. Ты хотела посмотреть, как вешают гирлянды.

— Я уже посмотрела, как уносят огромный тефтель, — отозвалась Тай. — Знаешь, это, пожалуй, было интереснее.

К шнуру она вернулась днём, одна.

Галерея была пустая, если не считать двоих из уборки, домывавших пол там, где утром лежал гость. Пахло мокрой тряпкой и — слабо, на самом донышке — всё ещё луком.

Айра встала у стены, сложила руки и принялась работать.

Она делала это, как делала всегда, когда предстояло войти туда, куда её не звали и, честно говоря, не хотели видеть. Стойки медные, тяжёлые, приверчены к полу — не сдвинешь и не обойдёшь понизу, шнур натянут в четыре пальца над коленом. Слева ниша с подсвечником: если встать в неё, тебя не видно от лестницы, но видно сверху, с площадки. Значит, не туда. Справа поворот, за поворотом ещё пять ступеней и первая гостевая дверь. От шнура до поворота — семь шагов. Семь шагов, на которых ты уже за шнуром и ещё на виду.

Смотритель при шнуре стоит не весь день: тот, что был при выносе, ушёл вместе с носилками, а нынешний топчется