"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра постояла очень тихо.

Потом отступила — шаг, ещё шаг, не поворачиваясь спиной, — и поднялась на третий ярус несколько быстрее, чем собиралась.

Снизу вслед ей задумчиво ухнули. Переспрашивать она не стала.

Верен сидел на полу, между стеллажом и лестницей, обложенный ящиками картотеки, и был он там законно: у Архива свои полуночники, и на них смотрят снисходительно, как на пьющих поваров, — работа идёт, и ладно. Рядом на подставке горела лампа под зелёным колпаком.

— Вы всё-таки пришли. — Верен не обернулся. — Я на это надеялся и потому не стал ложиться.

— Как ты понял, что это я?

— Я не понял. — Тут он всё-таки обернулся, и очки у него сползли. — Я предположил. Если бы это был кто-то другой, я бы уже объяснялся.

— Внизу, — Айра показала большим пальцем через плечо, — кто-то раскладывает свитки.

— А. — Верен даже не встревожился. — Это Мортимер. Смотритель. Он тут дольше всех.

— У него рука отвалилась.

— Бывает. — Верен кивнул со знанием дела. — Он её всегда находит. Один раз искали всем архивом — за ящик закатилась... — Он сообразил, что рассказывает не то, и поправился: — Мортимер — лучший смотритель за триста лет. Так все говорят.

— Верен. Он живой?

— Официально жив и годен к работе, — сказал Верен с достоинством. — А так говорят, он умер на службе. Давно, никто уже не скажет когда. А бумагу об увольнении в связи со смертью ему подписать забыли, и с работы его, выходит, никто не отпускал. Ну, он полежал — и вернулся. Раскладывает. — Верен подумал и прибавил честно: — Точнее его истории не знает никто. Спрашивали. Он что-то промычал и, кажется, попытался вскрыть мне череп.

Здесь даже смерть — не уважительная причина. Буду иметь в виду.

Он сдвинулся, освобождая ей угол ящика — жест был машинальный и удивительно уютный.

— У нас есть вопрос. — Он подобрал под себя ногу. — Помните? Не «убивает без раны», а «вытягивает, до дна, и продолжает после смерти». Я его задал.

— Кому?

— Каталогу. — Верен произнёс это так, как другие говорят «начальству». — Я же объяснял: без вопроса он молчит. А с хорошим вопросом — говорит, только по-своему. Я подал его три дня назад. Сегодня к вечеру он ответил.

Он положил ей на колени карточку.

Карточка была старая, обтёрханная по краям, и рукой, которая давно умерла, на ней значилась короткая запись. Название — одно слово, которого Айра не знала. Ниже — описание в две строки, и вот их она прочла медленно, всеми буквами.

При касании тянет из живого жизненную нить — непрерывно, без меры и насыщения. Смерть тяги не пресекает: нить выбирается до конца.

Вещь пила. Не убивала — пила: смерть на этой карточке шла не итогом, а сноской.

Холод пришёл в затылок раньше мысли, и мысль догнала его уже на месте.

На приёме, между вином и поклонами, что-то тянуло к себе тепло из набитой залы — тихо, деловито, не останавливаясь. Она шла на это сквозь чужие спины — и не догнала.

Оно было там. Оно ходило по зале в чьём-то кармане — мимо Совета, мимо свиты, мимо сладкого стола. И ело.

Внизу карточки, поперёк, стояла казённая помета: изъят из оборота. И дата.

— Этим его и убили, — сказала Айра.

— Я тоже так подумал. — Верен помолчал. — Их таких сделали девять. Тридцать лет назад, при старом Совете, все девять собрали под замок и переписали, и с тех пор каждый год их положено пересчитывать. — Он снял очки. Протёр. Надел. — Я нашёл ведомость пересчёта. Позапрошлогоднюю. Девять из девяти на месте.

— А прошлогоднюю?

— Не подшита. — Верен сказал это очень аккуратно, как говорят о чужой болезни. — Бывает.

Айра вернула карточку. Пальцы слушались плохо, и ночной архив был тут ни при чём.

— И вот что дальше, — Верен потянулся к стопке рядом с собой и снял с неё верхнюю папку — большую, серую, с завязками. — Этого я не запрашивал.

— В смысле?

— В прямом смысле, адептка Сол. — Он назвал её так, как называл в самые серьёзные минуты, и получилось не смешно. — Я подал один вопрос. Каталог поднял в активный индекс две вещи. Карточку — по вопросу. И вот это — не по вопросу. Само.

Он положил серую папку на пол между ними, но развязывать не стал — сидел и смотрел сверху, как смотрят на собаку, которая пришла из леса и села у порога.

— Оно лежало в закрытом фонде десять лет. — Верен к завязкам не притронулся. — В закрытом фонде вещи не поднимаются. У них там нет ног. И запрашивать оттуда может ректор, Совет и декан, а я — не они, и я ничего не запрашивал, и всё-таки оно лежало сверху, в активном ящике, между сегодняшним и вчерашним. Его туда... — Он поискал слово и не нашёл ничего лучше: — Подали.

В зале было тихо. Мортимер возился ярусом ниже, у дальней стены: шарк, стук, шарк.

А страница перевернулась близко — через два стеллажа от них, там, где не было ни лампы, ни тележки.

Ни один из них не сказал об этом вслух.

— Развязывай.

Верен развязал.

Бумаг было немного, и они были скучные — до того скучные, что скука эта сама по себе делалась приметой. Отчёт о расходах. Смета. Ведомость выплат. Слово «фонд» стояло в шапке каждого листа, и стояло оно там так уверенно, как стоят слова, которые ничего не значат и потому годятся для всего.

Айра читала медленно и понимала через строчку — а потом перестала понимать вовсе, потому что смысл был не в строчках.

Платили не архонтидам.

Это было единственное, что читалось насквозь. Люди в ведомости получали за работу, работа называлась «сопровождение при передаче на уточнение статуса», и ни один из получателей не был из тех домов, чьи имена в этих стенах знает даже первый курс. Простые фамилии. Городские. Такие бывают у ловчих, у наёмных провожатых, у людей, которых берут на дело за долю и не зовут на ужин.

Айра прикрыла глаза