"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Я искала свою корицу, — объяснила Тай, не оборачиваясь. — У меня тут ящик с припасами. Был. Вот такой же. Я перепутала.

Ящик был не её. В ящике, уложенные с аптечной аккуратностью, жили: чай в четырёх сортах, перья по три штуки в связке, свечи, огниво, нитки, сушёные яблоки, банка корицы — та самая, — и стопка ярлычков с ценами, надписанных мелким честным почерком. Отдельно, в уголке, лежала тетрадка. На тетрадке было выведено: «Приход. Расход. Совесть».

— Это склад, — сказала Тай.

— Это запасы, — сказал Тевр.

— С ценниками.

— С ориентирами.

— Тевр. — Тай повернулась к нему, и в мастерской стало теплее. — Ты барыга.

— Я предприниматель!

— Ты барыга.

— Я академический предприниматель, — с достоинством уточнил Тевр. — Честное и полезное обществу дело, между прочим.

— Бары-ы-ы-ы-ыга, — с умилением протянула Тай.

Айра сидела на верстаке, болтала ногой и наслаждалась вторым за день красивым видом. Про ящик она знала давно — недели три: замок на нём был из тех, что вскрываются взглядом, а любопытство у неё было профессиональное. Она даже знала, что корица у Тевра лучше, чем у кастелянши. Но выдавать своих не входило в её привычки, а Тевр — это выяснилось как-то само, между делом, — был свой.

— И почём корица? — спросила она с верстака.

Тевр посмотрел на неё. Взгляд был непростой: в нём взвешивалось, округлялось и приводилось к итогу.

— Тебе — даром, — решил он наконец. И добавил, глядя ей в глаза спокойно и серьёзно: — Я не спрашиваю, где ты ходишь ночью.

— А я — почём у тебя чай.

— Это называется взаимоуважение. — Тевр аккуратно забрал у Тай банку, отсыпал ей в ладонь щедрую горку и убрал банку на место, в гнездо по размеру.

Тай понюхала горку, сочла расчёт честным и удалилась к печке — колдовать над ужином. Тевр запер ящик, повернулся и посмотрел на Айру ещё раз. По-другому.

— Скажешь Сераку?

— Про что?

Он кивнул. Медленно, оценив.

Ужинали в мастерской, впятером, без повода.

Повода действительно не было — вот что было самое странное. Никто ничего не расследовал. Никто не сверял списки, не таскал жестянку, не учил показания. Инспекция уехала, экзамен кончился, наказания не случилось — образовалась пустота размером с вечер, и пустоту эту, не сговариваясь, пришли заполнять в мастерскую все пятеро. Серак резал хлеб. Тай врала про турнир — с таким размахом, что Феллан в её изложении уже метал молнии обеими руками. Верен поправлял. Тевр вёл счёт поправкам.

Айра сидела на своём месте — у неё тут, оказывается, было своё место, угол верстака, у тисков, — держала кружку обеими ладонями и слушала.

— ...а я говорю: перепроверьте! — Верен раскраснелся от чая и смелости. — И он перепроверил! И знаете, что он мне сказал? «Юноша, — сказал он, — за тридцать лет вы первый, кто нашёл ошибку в этой описи». А я говорю: я не первый, кто нашёл. Я первый, кто сказал вслух!

— За это пьют, — постановила Тай и разлила по кружкам свежий кипяток, от которого пахло травами и — теперь — корицей.

Заодно она стребовала назад свой голыш. Камень вернулся к хозяйке, был осмотрен, взвешен на ладони и признан отслужившим честно.

— Он у меня приученный, — объяснила Тай, пряча голыш куда-то в недра одеяния. — Его нельзя надолго оставлять в холодных руках. Разучится.

Спорить с этим никто не взялся. С камнем — тем более.

Когда трёп пошёл по третьему кругу, а свечи — по второй трети, Серак, всё это время молчавший, как молчал всегда, вдруг сказал — негромко, в свою кружку, но так, что услышала только она:

— Ты сделала для него больше, чем я.

Айра не стала переспрашивать, для кого. За этим столом «он» был один.

— Я делала для себя.

— Знаю. — Серак повернул кружку на пол-оборота, как поворачивают деталь, проверяя грань. — Так тоже считается.

И всё. Больше об этом не говорили. Тай потребовала суда над Вереном, который «завтра опять уползёт в архив и не расскажет, чем кончилось». Верен оправдывался, что архивы сами себя не прочтут. Тевр предложил принимать ставки, чем кончится суд, и был немедленно оштрафован на сушёные яблоки. Свечи горели. За окном стояла обычная, никем не инспектируемая темнота.

Айра пила свой чай с чужой корицей и молчала.

Мне нравится «мы».

Мысль была опасная, из тех, за которые жизнь потом выставляет счёт. Она подумала её ещё раз, целиком, — и оставила. Пусть выставляет.

К себе она поднялась за полночь.

Комната встретила её как обычно: тёмная, узкая, своя. Огонёк отстал ещё на галерее — ночью у артели свои дела, — и свечу она зажгла сама. Волосок на крышке сундука лежал там, где положено, — целый, нетронутый. Она отметила это привычкой, между делом, уже стягивая сапог.

Сундук она открыла за вторым сапогом — убрать дневную пару, достать мягкие, ночные. И уже закрывая крышку, зацепилась взглядом за задний угол: там, у стенки, под курткой на войлоке, стояла вторая пара Ренна — ношеные, добротные, велики ей на три пальца. Она так и не разобрала их с того первого дня — только ставила на место после чужих рук. Стояли как всегда. Только правый — чуть косо.

Она замерла с крышкой в руке.

Косо. На ноготь. Она не ставила косо: вещи в её сундуке стояли так, как она их поставила, — это был закон, единственный закон, который в её жизни ни разу не нарушался. Волосок на крышке был цел. А сапог стоял косо.

Дальше она действовала уже руками, а не головой. Правый сапог — на свет. Рука — внутрь, до носка.

В носке лежала бумага.

Она развернула её у свечи. Старый лист, мягкий от времени, сложенный вчетверо так давно, что сгибы протёрлись до ворса. Почерк — быстрый, тесный, живой:

«Расписание у старосты, не потеряй. Мазь от кашля — на полке за банками, Марга даст ещё, если попросить утром. Куртку отдай Сераку: он мёрзнет и врёт, что нет. Свечей возьми у кастелянши вперёд, зимой не допросишься. Остальное — как договорились».

Ни подписи. Ни даты. Ни слова о том,