"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Айра выложила своё: волосок, выученный урок, воск на петле. Старший ключ, дневной час, второй визит за месяц. Серак слушал, сложив руки, и лицо его делалось всё более плоским — так у Серака выглядела ярость.

— И ночь, — закончила Айра. — Куратор передал коробочку. Твою коробочку, Серак. Латунь, ладонь, прорезь — я её узнала, я близко видела. Передал в галерее у Архива человеку в преподавательской мантии без знаков. Без слов, без расписки. Не курьеру — своему.

В мастерской стало тихо, только горелка шипела.

— Складываем. — Голос у Серака сделался под стать верстаку, голый и твёрдый. — Пакет вскрыт ревизорским доступом. К ней ходит гость со старшими ключами. Коробочку приняла преподавательская мантия у дверей Архива. И человек, который годами держит в шкафах зеркальца, чтобы видеть зал, не поворачивая головы.

— Я думал, он за пылью следит, — тихо сказал Верен. — Я его пыль уважал.

Никто не засмеялся. Это была не жалоба — это были похороны.

— Ольдер, — сказала Айра вслух то, что уже лежало на верстаке между ними. — Глаза куратора — Ольдер.

— Четыре улики, — Серак загнул четыре пальца, по улике на каждый. — Ни одна не кричит. Все четыре показывают в одно место. На рынке за такое вешают?

— На рынке за такое режут. Но у нас не рынок.

— У нас хуже. — Серак разжал кулак. — У нас он реестровая служба. Его прислал Совет, он отчитывается Совету, его нельзя тронуть, нельзя уличить, нельзя даже спросить, который час, чтобы это не легло в чей-нибудь протокол. Мы нашли глаза — и не можем их выколоть.

— А Лирна? — спросил Верен. — Кейра?

— Жестянка спит. Либо Лирна не взяла, либо взяла и не понесла — узнаем не сегодня. — Серак помолчал. — Канарейка Кейры умерла на взлёте, но гость, печать и мантия в её сторону не показывают ни разу. И щель у Айры цела — сосед чист. Снимаем всех. Остаётся один.

Он посмотрел на лист, где Верен уже вычёркивал имена — медленно, с нажимом, оставляя одно.

Тишина стояла долгая и поганая. Айра знала эту тишину: так молчат, когда план кончился, а беда нет.

— Нельзя выколоть, — проговорила она наконец. — И не надо.

Все посмотрели на неё.

— На рынке был скупщик, который держал доносчика в каждой артели, и все это знали. Умные артели своих доносчиков не резали. — Она говорила медленно, договаривая мысль по мере того, как та рождалась. — Умные артели своих доносчиков кормили. С ложечки. Тем, чем надо. Хочешь, чтобы скупщик смотрел налево, — покажи доносчику налево.

Серак поднял голову. В его плоском лице что-то сдвинулось — как сдвигается засов.

— Я же сам говорил: найдём глаза — будем решать, что ему видеть дальше. — В голосе была досада на самого себя — звук у Серака редкий. — Он видит то, что мы покажем.

— С этого дня — только то, что мы покажем. — Айра кивнула. — Глаза не выкалывают. Глазам подсовывают картинку.

Верен посмотрел на них обоих, потом на свою тетрадь, потом снова на них.

— Это надо записать, — выговорил он почти жалобно. — И нельзя записывать. Первый раз в жизни у меня такое одновременно.

До своего крыла Айра добралась к полуночи, вымотанная, как после двух смен, — и ещё от лестницы увидела, что у её двери, привалившись спиной к стене, сидит Тай.

Сидит давно. Это было видно по всему: по тому, как обжита стена, по кружке остывшего чая у ног, по лицу — спокойному и погашенному, как тогда, после лекарской. Воздух над её плечами не плыл. Вот это было хуже всего: Тай не злилась. Тай ждала.

— Ты жива, — сказала она. — Хорошо.

— Тай...

— Плац сегодня гудел весь день. — Тай говорила, глядя перед собой, тоном доклада. — Ночью кто-то ходил по крышам у гостевых. Над крышами, говорят, стояло сияние: полплаца верит, что знамение, полплаца — что у кого-то занялась труба. Сторожа сдёрнули наверх, к трубам, — а он теперь клянётся, что оно прошло в шаге от него и пожелало доброго вечера. Ему велели проспаться. К вечеру у знамения было уже и имя, и повадка: дух ночного огня. Ходит по крышам, жаждет отмщения. Старшие принимают ставки — кому. Я слушала и думала: занятно. Я же ухо, мне положено слушать. — Она повернула голову. — А потом я подумала: у кого это у нас с утра ободраны обе ладони? Об столешницу, наверное.

Айра стояла посреди коридора и молчала. Все дорожки, которые она умела просчитывать, кончались одинаково.

— Скажи, что это не ты, — попросила Тай без всякой надежды. — Совру себе, мне не привыкать.

— Это я.

— Ну да. — Тай кивнула, как кивают весам, показавшим ожидаемое. — Одна. Ночью. Туда, где ходит человек, который знает имя моей матери. А накануне — «будет дело, узнаешь первой». Я узнала первой, Ренн. От сторожа. Через плац.

— Я не могла тебя взять. — Правда пошла сама, торопливо, и от торопливости становилась только хуже. — Тебя видно, Тай. Ты греешься, когда злишься. Ты светишься в темноте, как заслонка. Любой...

— Я знаю.

— ...и он уже назвал твою мать, при всём зале, тебя нельзя туда...

— Я знаю! — Голос ударил о стены, и Тай тут же взяла его в кулак, до шёпота: — Я знаю, что меня нельзя на крышу. Я не дура, Ренн. Я не прошусь на крышу. — Она поднялась одним движением, и теперь они стояли лицом к лицу. — «Тебя видно». Тебя ночью видела вся академия. Тебе имя придумали. Я прошу, чтобы мне говорили. «Сегодня будет дело, вернусь к четырём» — всё. Шесть слов. Я бы сидела у окна и грелась, я хорошо умею ждать, я всю жизнь жду. А ты сидишь со мной за прачечной, зовёшь меня ухом, треплешь по плечу — и врёшь. Мне. Я тебя в наше место привела — а ты мне там соврала.

— Я собиралась сказать после...

— После — это не мне. После — это отчёт. —