"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Пока не знаю, — ответила Айра, не оборачиваясь. — Бумаг много. Разберусь — расскажу.

Половина этого была правдой. Какая именно половина — она предпочла не взвешивать.

В комнате она села на пол, спиной к сундуку, лицом к двери, и просидела так до темноты, не зажигая лампы.

Кот пришёл, потоптался и улёгся рядом, привалившись боком к её колену, — не на колени, а именно рядом, как ложатся не за теплом, а за компанию.

— Вот такие дела, — сообщила ему Айра.

Кот повёл ухом: слушаю, мол, излагай.

Излагать было просто. Он знал с первой ночи. Раньше первой ночи — с переулка, со всплеска, с нижних кварталов: она ещё сидела над мёртвым и решала, брать ли бумаги, а на столе в этом кабинете уже лежала строка о ней. Он ждал её у ворот — не в мантии у крыльца, а строкой в серой папке. Он смотрел, как она врёт чаше, канцелярии, курсу, ему самому, — и записывал. Он заполнил рапорт в первую же неделю.

И не подписал.

Он знал. Всё время. И не сдал.

Три недели готовый рапорт лежал под папкой, лицом вниз. Изъятие — она знала это слово, улица выучила её казённым словам раньше, чем письменным: после этого слова людей не бывает. Одна подпись — и нет ни резерва, ни часа, ни двойного довольствия, ни «адептки Сол». Он мог подписать в любой вечер. А он выдал ей журнал, час в приёмной и резолюцию про «стоит двоих».

Она вертела это в голове, как вертят сомнительную монету: что за чекан и почему не в ходу. Не сдал — почему? Ловушка: ждёт, пока вырастет цена? Торг: однажды предъявит и купит её целиком? Жалость? В жалость она не верила из принципа: жалость на её улице выдавали вместо хлеба, и никто ею ещё не наелся. Щит? Тогда от кого — и почему молча?

Ответа не было ни в одном кармане. Были подчёркнутое дважды «ждать», неподписанный рапорт и человек за дубовой дверью, который держит пустыми половину собственных полок.

Айра поднялась с пола одним движением.

Есть вопросы, которые не решаются сидя. Есть вопросы, которые вообще не решаются, — но их хотя бы можно задать в лицо. Врать надо скучно, это она знала твёрдо. А спрашивать — глядя в глаза.

Только дура пойдёт сейчас.

Она уже перекидывала ногу через подоконник.

Отговаривать себя она перестала на втором пролёте — не потому, что кончились доводы, а потому, что на карнизе доводы мешают держаться.

Ночь стояла ветреная, с озера тянуло сырым холодом. Карниз был широкий, старой кладки, честный — по такому ходить приятно, если не думать о высоте. Она не думала. Она шла на свет: дальше, за выступом, в угловом окне, горела свеча — одна, всегдашняя.

На переходе, где карниз огибал выступ и нырял мимо тёмных окон галереи, её отчитали.

— Адептка!

Голос был глубокий, сочный, поставленный — таким голосом объявляют выговоры перед строем. Айра вжалась в простенок раньше, чем поняла, что голос шёл не снизу и не сверху. Он шёл из стены.

Из стены, следом за голосом, вышел старик.

Он был тучен — величественно, безнадёжно тучен, — седовлас, брыляст и абсолютно гол. Весь, целиком, с ног до головы, и виден при этом был так, как видно молоко в мутном стакане: сам собой, без света. Старик висел в пяди над карнизом, скрестив руки на груди, и смотрел на Айру с глубочайшим, выстраданным неодобрением.

— Час — неподобающий, — отчеканил он. — Место — неподобающее. Ворот, — он пригляделся и нашёл, — расстёгнут!

Айра стояла на карнизе, прижавшись спиной к простенку, и смотрела строго ему в глаза. Только в глаза. Никуда, кроме глаз, ведь если взгляд опустится ниже, то... Только в глаза!

— Виновата, — выговорила она одеревеневшим голосом.

— В моё время, — сообщил старик с горечью, — адепт, встретив преподавателя, кланялся за десять шагов.

Кланяться на карнизе было самоубийством, но что-то ей подсказывало, что этот довод здесь не принимают. Айра склонила голову — медленно, глубоко, не отрывая спины от простенка.

Старик смягчился. Кивнул — снисходительно, как кивают неисправимым, но старательным, — поддёрнул несуществующие манжеты и удалился обратно в стену, унося с собой осанку, достоинство и решительно ничего больше.

Айра постояла ещё немного, дыша ртом.

Что это вообще было?

Рядом, за тёмными стёклами галереи, что-то шевельнулось — и она разом забыла старика.

За стеклом ближнего окна, в трёх шагах, стоял ректор.

Не в кабинете, не у себя — здесь, в неосвещённой галерее, плечом к косяку, руки скрещены, лицом к озеру. Без мантии он был уже и моложе, и стоял так, как стоят давно: ночь лежала вокруг него обжитая, как её крыша — вокруг неё. Он смотрел на чёрную воду, в которой не отражалось ничего, и не видел Айры, распластанной по простенку рядом с его окном.

Можно было уйти. По карнизу, вверх, вниз, куда угодно, — она умела уходить, это было первое, чему учит улица.

Айра протянула руку и постучала в стекло.

Он повернул голову — не вздрогнув, не отшатнувшись, именно с той скоростью, с какой поворачиваются на давно ожидаемый стук. Секунду они смотрели друг на друга через стекло: студентка на карнизе, ректор в тёмной галерее. Потом он отвёл щеколду и открыл раму.

— Карниз узкий, — сказал он.

— Я считала.

— Не сомневаюсь.

Ветер с озера прошёл между ними и ушёл в галерею. Ректор не спросил, что она здесь делает. Не позвал стражу, не открыл рта для выговора — стоял и ждал, и от этого ожидания было труднее, чем от любого допроса.

— Вы знаете, зачем Дейрус здесь, — сказала Айра.

— Знаю.

— И что вы с этим делаете?

— То, что могу.

Оно было сказано без веса, буднично, как говорят «тепло» или «среда». Айра держала его лицо глазами и искала в нём хоть что-нибудь — щель, шов, подвал, — и не находила, и от этого злилась, и злость была кстати: она грела.

— А если «что можете» не хватит?

— Тогда узнаете первой.

Первой. Не «первым делом». Не «сразу». Первой — из всех.

Он смотрел на неё, не отводя глаз, и в темноте нельзя было понять, что в них, — да и при свете, положим,