James Swallow - Немезида

...Лоснящиеся на свету комки органов, и ещё какие-то нездорово-бледные, покрытые потёками крови предметы...

...Я тебя ненавижу!..

...Выстрел, который убивает Насильника с Голубых Вышек, прозвучал из его пистолета, наконец-то..

...До меня доходили слухи. Рассказы людей, которые знают людей с других миров, в прочих системах...

...Нет...

...Вспышка вины...

...Я в последнее время много отсутствую...

Это было всем, что осталось от души Йозефа Сабрата – дырявая мозаика-паззл личности, движимая тем единственным качеством, которое воплощало всё, чем этот был человек, и всё, что Гарпун разрушил.

Он выжидал. Терпеливый, умный Сабрат. Похороненный глубоко в темницах чёрной души Гарпуна, сражающийся за то, чтобы не исчезнуть. Дожидающийся случая, такого, как этот, ради возможности ударить по своему убийце.

Фаномное загрязнение личностью мёртвого префекта жаждало правосудия. Он хотело отомстить за каждую жертву в кровавой летописи убийцы.

Каждая личность из тех, что Гарпун убил и присвоил, каждая душа, которую он ограбил, чтобы в неё воплотиться, чтобы извратить её в свою личину – все они испытали один и тот же особенный вид страха. Боязнь потери себя, которая была хуже, чем смерть.

Теперь этот страх сидел в нём, пока Гарпун, свисая над психической пропастью, скрёб пальцами по рваному краю своего собственного разума.

И, заговорив, он услышал голос Йозефа Сабрата:

– Останови его! 

Лицо больше не было совокупностью клыков, рогов и тёмных прогалов глаз. Оно принадлежало мужчине, обычному мужчине, охваченному болью и страданием, который вглядывался в снайпера как будто из-за прутьев самой глубокой  темницы во всём мироздании.

У Келла перехватило дыхание от горечи этих очень-очень человеческих глаз. Он навидался её достаточно, смотрел на неё издалека в те моменты, когда смерть забирала жизнь. Внезапное, окончательное осознание в глазах объекта. Боль и истина.

Он бросился вперёд, не обращая внимания на вихри обжигающей боли от сломанных, скрежещущих краёв грудной клетки и всаживая в тело твари узкие метательные ножи из защитной накладки на своём запястье.

Гарпун завопил, и Келл протиснулся мимо него, падая, оступаясь на скользком от влаги кафеле под ногами. Келл покатился, вцепляясь в уроненный им пистолет, сжимая его рукоять в своих пальцах.

Убийца бежал на него, из всех поверхностей его пошатывающегося тела вырывались вереницы когтей. Человеческое лицо исчезло, его поглотили клыки и шипы. Он ураганом нёсся через обломки, шлёпая по воде.

Пистолет Келла взлетел вверх, и он выстрелил. Оружие дёрнулось, разорванный воздух вскрикнул, и крупнокалиберная пуля "игнис" покрыла короткую дистанцию между стрелком и мишенью.

Выстрел врезался в плоть плеча Гарпуна и взорвался вспышкой сверкающего белого пламени. Полый кончик пули заполняла находившаяся под давлением смесь фосфорона и термического состава, и от удара она зажглась свирепым миллионноградусным огнём, который горел бы даже в отсутствие кислорода.

Гарпун визжал, его тело тряслось, как будто пытаясь разорваться на куски. Келл снова прицелился и сделал второй выстрел, затем третий, четвёртый. На таком расстоянии он не мог промахнуться. Пули отбрасывали Гарпуна назад, завихрения горячего воздуха заставляли окружающую его воду вскипать и превращаться в пар. Белые языки пламени  охватывали тело убийцы, вгрызаясь в поверхность его нечеловеческой плоти.

Келл не останавливался. Он опустошил магазин "Экзитуса" в свою мишень,  стреляя, пока не заблокировался затвор. Он смотрел, как его враг  превращается  из завывающего факела в пузырящуюся беспокойную массу горелой субстанции. Гарпун слабел, крики из его оплывающих раскалённых челюстей карабкались вверх по октавам, и затем от твари раскатился оглушительный нечеловеческий звук. Келл увидел, как из умирающей плоти убийцы вырвалось нечто призрачное, окрашенное в кровавый цвет, и услышал чудовищный, неистовый вой. Он пытался осмыслить увиденное, но оно потускнело, и вслед за этим рухнули дымящиеся останки. Вокруг него стремительно пронеслась волна серной вони, и он согнулся, выкашливая кровь и водянистую желчь. Образ-призрак исчез.

Стараясь не спровоцировать новые приступы боли, Келл наблюдал, как обугленный, осыпающийся скелет Гарпуна скворчит и потрескивает как жир на сковородке.

К своему удивлению, он заметил что-то, плававшее на поверхности мутной воды: крошечные пятнышки яркого цвета, похожие на кусочки золотой фольги. Они появились из тела убийцы, высвобожденные смертью Гарпуна. Когда он потянулся к ним, они рассыпались в пыль, искрясь в тусклом свете, а затем исчезли.

– Не ради мести, – сказал он вслух. – Ради Императора.

Виндикар сидел так долгое время, слушая барабанящий дождь и долетающий от столицы удалённый грохот разрушений. Взрывы  и сотрясения следовали всё чаще, к ним присоединялись сгустки резкого света, падающие сверху с небес. Столица и всё, что в ней было, сокрушались под яростью Сынов Хоруса. Скоро они обратят своё оружие на космопорт, на пустыри, на любое место на Дагонете, где жизнь ещё  скрывалась от их карающей длани.

Бунтовщики и предатели под началом Воителя не остановятся ни на этой планете,  ни на следующей, ни на следующей за ней. Они проторят через космос пылающую дорогу, которая кончится лишь на Терре.

Этого нельзя было допустить. Война Келла – его миссия – была не окончена.

Опираясь на винтовку "Экзитус", он собрал все нужные ему вещи. А затем снайпер из клана Виндикар оставил руины терминала за спиной и начал медленный путь под темнеющим небом через потрескавшиеся взлётные полосы.

Он увидел, как вдалеке вспыхнули габаритные огни "Ультио": корабль почувствовал его приближение.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Я есть оружие

На свет

Немезида

Боевой катер взбирался по слоями облаков, пронзая зоны турбулентности, разбросанные по атмосфере зародышами ураганов, – новорожденными грозовыми фронтами, которые плодили сыплющиеся с орбиты боеприпасы.

Где-то за кормой, внизу на поверхности Дагонета, лучи энергетического оружия препарировали ландшафт, прочёсывая его взад и вперёд. Убийственные ливни энергии и баллистических боеголовок вырвались за пределы границ столицы: сейчас они мчались прочь, расползаясь по содрогающейся почве и вспарывая землю, как острый нож для свежевания рассекает мягкую плоть.