"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

За дверью оказалась мастерская. Длинная, низкая, в два ряда верстаков. На верстаках — тиски, воротки, ящички с мелочью, всё по местам, как в хорошем воровском наборе. Пахло маслом, металлом и долгой работой. Он зажёг лампу от огнива — одну, ближнюю, — и свет лёг кругом на верстак, оставив остальную мастерскую жить в темноте.

Айра сосчитала помещение раньше, чем он донёс огонь до фитиля: дверь одна, под потолком — продухи в ладонь шириной, в такие уходит только дым. Скверная арифметика. По доброй воле в такие места ходят дураки и очень любопытные. Она шла как раз посередине.

Сам он сел у тисков. Ей кивнул на табурет у двери — выход оставил, и Айра оценила это выше любых клятв.

С верстака он взял недоделку — латунное колечко с зубцами — и стал вертеть в пальцах. Занял руки — и только после этого заговорил.

— Ты пришла с его Знаком. Он был мой друг.

Не вопрос. Не обвинение. Просто два факта, положенные на верстак между ними.

— Я стоял у стены, когда тебя читала чаша, — продолжил он. — Знак Ренна я узнаю со спины и в темноте. Он его не снимал. Никогда.

Айра молчала. В таких разговорах первым платит тот, кто спешит.

— Серак, — назвался он. — Третий курс.

Имя он выложил сам, первым, не дожидаясь вопроса. Теперь очередь была её.

— Чего ты хочешь?

— Знать, что с ним стало.

— А мне с того что?

— Я знал его. Ты носишь имя человека, о котором не знаешь ничего. Спрашивай что хочешь — отвечу.

Баш на баш: его смерть в обмен на его жизнь. Честнее ей здесь ещё не предлагали. Айра посидела с этим. Врать человеку, который три недели читал её со спины, — дело дырявое: столько не наврёшь, сколько он уже видел. Правды ему не хватало одной. Самой тяжёлой.

— Ты хочешь знать, жив ли он.

— Нет, — сказала Айра.

Серак не переменился в лице. Только колечко в его пальцах остановилось.

— Дальше, — произнёс он спустя столько времени, сколько нужно, чтобы голос слушался.

— Переулок за красильней, в нижнем городе. Три недели назад, вечером. Он сидел у стены — как живой. Ни крови, ни крика: сел отдохнуть и не стал вставать. — Она выкладывала монету за монетой, как выкладывают при страже: не торопясь и не пряча. — Кошеля при нём уже не было — кто-то поспел раньше меня. Я взяла бумаги. Работа как работа, имени его я не знала. Знак был под рубахой. Его я не искала — он остался сам.

— Остался, — повторил Серак.

— Остался. Я дважды прикидывала, сколько он стоит. Не продала.

— Знаю. Я смотрел. Ты его носишь.

— Три недели ты молчал.

— Смотрел, — повторил он без извинения. — Кому понесёшь. Понесла бы — я знал бы, кто платит за такие вещи. Ты не понесла. Ты пошла отбывать час и писать чужое прошение о добавке.

— Трогательно.

— Полезно.

Айра отметила «прошение о добавке». Читал через плечо — или разговорил писаря. Столько о ней знать могло бы и польстить — будь Айра бумагой.

Он положил колечко, взял ветошь, протёр руки — палец за пальцем, обстоятельно, как делают работу, когда работа нужна не рукам. В круге лампы его лицо держалось, и только под глазом дёргалась одна короткая жилка, туда-обратно, как маятник.

— Два года я думал, что он ушёл, — сказал он наконец. — Испугался и ушёл. Удобно думал. С таким думанием можно жить: заниматься железками, сдавать зачёты. Ты вчера получила его сундук — и я понял, что больше так не думаю.

Вот и «почему сегодня». Айра кивнула — самой себе.

— Теперь твоя плата, — напомнила она. — Кем он был?

— Студентом. — Серак бросил ветошь. — Мы поступали вместе, два года назад. Один курс, одна скамья, одна Тень. Он был лучше всех на потоке. Узор, который курс осиливал неделю, он повторял с одного показа. К зиме вязал то, что нам обещали к весне. Преподаватели сперва его хвалили, потом перестали — просто подходили и смотрели на руки.

— Первокурсником?

— Первокурсником.

— У него в тетрадях — узоры, которых нам не читают. Семейство каддига. Мару с пометками.

— Я же сказал: лучше всех, — Серак произнёс это без гордости, как размер или вес. — Он знал больше, чем положено первому году. Больше, чем положено третьему, если хочешь. Откуда — не спрашивай, не знаю. Он не рассказывал, я не лез. У нас так принято, ты уже поняла.

— Какой он был?

Вопрос вышел не по делу, и Айра сама не поняла, зачем спросила. Три недели она носила имя человека, у которого не было ни лица, ни голоса — только почерк, сгибы да лаванда в чужой укладке.

Серак думал долго. Для человека, который два года носил этот ответ при себе, — непозволительно долго.

— Он чинил. Всё, что попадалось. Замки, приборы, чужие ошибки. Придёшь к нему с трещиной — уйдёшь с заплатой. Он и в академию, я думаю, за этим шёл. — Колечко снова оказалось у него в пальцах. — А курс его побаивался. Тихих, которые лучше всех, всегда побаиваются.

— А ты?

— А я ходил к нему с трещинами.

Про себя Айра отметила: сундук вчера закрыл один вопрос и открыл ямку под ним. Студент первого года с тетрадями не по чину. Вопрос «кем ты был» не закрылся — он рос.

— Что с ним стало?

— Его отчислили. — Это слово Серак произнёс отдельно от остальных, на вытянутой руке. — «По здоровью». Так это называлось. Он не болел ни дня — но пришли двое в сером и лекарь, при всех, среди бела дня, вежливо. Он собрался за четверть часа. У ворот обернулся. Всё. Больше его никто не видел — ни в академии, ни в городе, нигде.

«По здоровью». Айра отложила это на полку не глядя. Казённые слова она уважала за честность кроя: это было скроено просторно, чтобы под ним поместилось что угодно.

— Два года назад, — сказала она. — А умер он три