Антон Белозеров - За дверью

— Нет, спасибо, не голоден, — машинально ответил я.

Потом я подумал, что мою пищу могут отравить, и таким образом вновь захватить в плен. Но мужчина-то не знал, что мы с ним находимся в майе! Так что я мог испытать его, получить нужную информацию, а сам оставаться в безопасности.

— Хорошо! — сделав вид, что решился принять приглашение, сказал я. — Идемте!

— Я забыл представиться, — спохватился мужчина, когда мы шли по саду. — Прохор Никанорович Прямов.

Он сделал паузу, видимо, ожидая, что я назову свое имя.

— Калки.

— Весьма интересное имя, — покачал головой Прохор Никанорович. — Пару месяцев назад по телевизору показали рекламу: «Я иду во гневе своем! Почему вы до сих пор не попробовали новую Геро-Колу?» Тогда средства массовой информации раздули скандал. Боблинские священники предъявили иск к телевизионщикам за то, что те использовали в рекламе недопустимые слова и выражения, вызывающие у боблинов и многих людей чувство страха. И имя «Калки», или грядущего Судьи, узнали даже те, кто не принадлежал к религиям и не верил в древние легенды.

Он молча сделал несколько шагов и добавил:

— Я тоже раньше не верил в сказки, и считал себя твердым материалистом. Но то, что случилось десять лет назад, перевернуло всю мою жизнь…

Сначала по одичавшему, заросшему саду мы шли друг за другом, Прохор Никанорович — впереди. Выйдя на дорогу, мы поравнялись и пошли рядом. Собственно, идти было недалеко. Перейдя дорогу, Прохор Никанорович уверенно, привычным движением открыл калитку в заборе. Мы вошли на участок номер восемь по улице Садовой.

— Папа, папа пришел! — радостно и звонко закричала девочка и побежала навстречу Прохору Никаноровичу.

Мужчина подхватил ее на руки и несколько раз подкинул над собой:

— Здравствуй, Аграша, здравствуй, милая!

Поставив девочку на землю, он взял ее за руку и повернулся ко мне:

— Это моя Аграфена!

— Здравствуй, Аграфена! — сказал я.

— Здравствуйте! — старательно выговорила девочка, и, застеснявшись, как бы спряталась от меня за отцовскими ногами.

На шум из окна выглянула женщина:

— Ой, ты уже пришел?! Обед как раз горячий, только-только с плиты.

— Вот и отлично! — обрадовался Прохор Никанорович. — Горячая еда после работы — то, что надо. Правильно, Аграша? Ты, наверное, тоже устала и проголодалась?

— Да!

— Тогда пойдем в дом!

Прохор Никанорович крикнул женщине в окне:

— Видишь, у нас сегодня гость!

— Вижу, сейчас познакомимся. А пока я еще одну тарелку на стол поставлю.

— А Силка где?

— Кто же его знает?! — пожала плечами женщина. — Он ведь после школы с друзьями сначала мяч погоняет и только к вечеру до дома доберется.

— Ну, их дело молодое, — заметил Прохор Никанорович, а потом сказал мне: — Силантий, или попросту Силка — этой мой сын.

Держа дочку за руку, он пошел по двору, но не прямо к дому, а сначала завернул к конуре. Пес, радостно повизгивая и подлаивая, встал на задние лапы, уперся передними в грудь хозяину.

— Молодец, Сторожок, хороший пес! — Прохор Никанорович погладил его по голове и почесал за ухом. — Смотри-ка, ты на нашего гостя даже не гавкнул!

Я про себя усмехнулся. Встреча с семьей появилась в майе из сознания самого Прохора Никаноровича, но кое в чем я ее подкорректировал. В частности, убрал собачий лай, неизбежный при появлении в доме незнакомого человека.

— Проходи в дом! — пригласил меня Прохор Никанорович. — Снимай куртку!

В майе я без опаски снял рюкзак и повесил его на вешалку в прихожей вместе с курткой. Прохор Никанорович тоже снял свою рабочую одежду. Мы вымыли руки и прошли в просторную комнату, посередине которой стоял большой круглый стол. Стол был накрыт белоснежной скатертью, на нем стояли тарелки и лежали столовые приборы.

— Пелагея, мы садимся за стол! — крикнул Прохор Никанорович в сторону открытой двери, ведущей на кухню.

— Уже все готово!

Пелагея, жена Прохора Никаноровича, внесла в комнату большую кастрюлю и поставила ее на середину стола. Она стала разливать в тарелки куриный бульон.

Тем временем Прохор Никанорович представил меня:

— Это Калки.

— Калки? — рука Пелагеи слегка дрогнула, но женщина не прекратила своей работы.

— Он вернулся в свой дом. ТОТ САМЫЙ ДОМ. Я его встретил там только что, и зазвал к нам на обед.

— Ты ему уже все рассказал?

— Пока нет. Собираюсь с духом.

Пелагея посмотрела на меня:

— Мне он во всем признался только через пять лет после свадьбы, когда уже Силантий родился. Тоже все с духом собирался.

— В чем признался? — спросила маленькая Аграфена с разгоревшимися от любопытства глазками.

— Тебе еще рано! — Пелагея придвинула ей тарелку с бульоном. — Молчи и ешь. Когда я ем…

— …Я глух и нем, — закончила Аграфена и замолчала, сосредоточенно поглощая бульон.

Мы, взрослые, тоже ели молча, показывая подрастающему поколению положительный пример. Чем дольше длилась пауза, тем, казалось, напряженнее становилась обстановка в комнате. Это не была аура агрессии или злобы. Прохор Никанорович готовился к важному разговору, и потому в уме складывал подходящие фразы. Видимо, оратор он был не очень хороший, и поэтому сильно волновался, хотя и не показывал вида. Жена украдкой смотрела на мужа, чувствовала его беспокойство, переживала и за него, и за меня. Я, как легко догадаться, с трудом сдерживал свое нетерпение. Я хотел бы пропустить в майе всю эту сцену с обедом, но понимал, что она играет важную роль для последующего честного и открытого разговора с Прохором Никаноровичем.

На второе была тушеная картошка с мясом, на третье — компот из ягод. За время еды никто из сидевших за столом не разговаривал, если не считать коротких, ничего не значащих фраз типа: «передай, пожалуйста, хлеб», «спасибо», «Аграша, не сутулься!»

Мои подозрения на счет отравленной пищи пока не подтверждались. По всему выходило, что я нахожусь в обычной колосской семье, чуть-чуть патриархальной, но все же наполненной взаимной любовью.

Закончив обед, Прохор Никанорович сказал дочке:

— Ну-ка, иди, помоги маме вымыть посуду!

Потом он обратился ко мне:

— А мы пойдем, поговорим в мой кабинет.

Своим кабинетом Прохор Никанорович назвал небольшую светлую комнатку с письменным столом, несколькими стульями, книжным шкафом и металлическим сейфом, в котором хранились охотничье ружье и патроны. На стенах кабинета висело много фотографий. Часть из них запечатлела молодого Прохора Никаноровича в школе, во время службы в армии, вместе с друзьями. Другая часть была посвящена семье хозяина дома. Временной интервал лет в пять-шесть между возвращением из армии и началом семейной жизни совершенно отсутствовал.