Майкл Харрисон - Вирикониум
Чертог Метвена. Луна висела над ним, как расплющенная голова.
— Ты только полюбуйся!
На миг картина дрогнула: сквозь очертание дворца проступили контуры иного строения, иного пейзажа.
Голубоватые зернышки рекой текли с его крыш. Нет, это не зернышки, а крошечные светящиеся насекомые, и они не катились, а скакали. Куда? Картина дрожала, как крыло стрекозы, искажалась, словно вы смотрели на нее сквозь текущую воду в солнечный день… и почти нехотя вбирала их в себя.
Новый двор опустел. Кибитка карлика все еще стояла там с пустыми оглоблями, краски потускнели от дыма и зимнего холода. Стражи не было, и некому было увидеть искры, летящие из-под копыт пони или полюбоваться, как карлик — топор в руках, белые волосы развеваются, как знамя, — кубарем скатывается на землю и бросается к воротам, в которые только что вошел, чтобы удержать их любой ценой.
Однако нищие забыли о нем, едва он вошел во дворец, и теперь бродили снаружи, безучастно переглядываясь. Гробец-карлик увидел, что это не нищие. Пекари и зеленщики в обрывках полосатых передников, вышибалы и ростовщики, мясники… Истинный облик Знака Саранчи проступал сквозь нелепые лохмотья. Они стояли в синеватом лунном свете и как будто чего-то ждали — чего именно, карлик сказать не мог.
На самом деле у них больше не было причин делать то, что они делали раньше — просто ему не дано было это знать. Все, что осталось у них — тусклый инстинкт, звучащий в их умах тихой песней, похожей на тонкую нить.
Пять-шесть минут карлик наблюдал за ними, чувствуя, как пот высыхает на коже. Мгновения тянулись бесконечно, мышцы понемногу расслаблялись. Целлар подошел сзади и посмотрел через его голову.
— Можешь доставать топор, — проговорил он — мрачно и с нескрываемым удовлетворением. — Город принадлежит им, и Высокий, и Низкий.
И быстро зашагал прочь, во внешние коридоры, в сторону тронного зала. Гробец-карлик, нерешительно рыча, отошел от ворот и последовал за ним. По дороге он задержался, чтобы забрать связку длинных серебряных стержней, притороченных к седлу — они ехали с ним от самых Эгдонских скал.
Коридоры были завалены мусором, всюду громоздились кучи пепла и гнилых овощей. Тут же валялась униформа дворцовой стражи. Объедки протухли и выглядели так, словно тот, кто еду готовил — кто бы это ни был — рассчитывал не на людей… или попросту забыл, что делать с ней. Целлар покачал головой.
— Они впустили нас, — сказал он, — но вряд ли так же охотно выпустят. Интересно, чего они ждут.
Метвет Ниан, королева Джейн, тоже ждала — в холодном зале с пятью ложными окнами. Она ждала уже долгое время, в самом сердце пустоты, когда ни одного человеческого существа нет в коридорах.
Где-то совсем в другом месте… Представьте троих. Их можно принять за авангард колонны беженцев, которая вот-вот появится. Бескрайние пустоши Фенлена раскинулись в слабеющем свете зимнего дня, похожие на впалую щеку больного, сгорающего в лихорадке. Лица беглецов измучены, но в них еще осталось что-то человеческое. Они идут… если «идти» — подходящее слово, если «идти» значит «скользить, спотыкаясь и меся ногами грязь». Они идут в нескольких ярдах друг от друга, понурив головы, под моросящим дождем, и не перекинутся даже парой слов. Безумие и боль разделили их, и пути к примирению нет. Целый день они следовали сквозь строй заброшенных фабрик за четвертым… да, вот и он — покачивается над ними в сыром воздухе, как радужная лягушка, раздутая до невероятных размеров! То и дело они останавливаются и тревожно озираются, когда летучий проводник покидает их. Прошло сорок дней после катастрофы в Железном ущелье, и эти трое почти забыли, кто они такие. Торфяник перед ними, насколько хватает глаз, усеян кучками пепла, язвочками мелких каровых озер с белесой водой и обломками дренажных труб — возможно, это остатки какой-то злополучного мелиоративного проекта древних. Северный ветер приносит с болот и выгребах ям в глубине континента крепкий металлический запах, запах смерти, и к нему чаще всего примешивается слабый запах лимонов, предвестник очередного периода безумия.
Женщине кажется, что она — представитель некой расы, прибывшей из другого мира. Ее клочьями выстриженные волосы измазаны грязью. Она совершает замысловатые движения пальцами, призванные изображать шевеление крыльев или усиков. Она говорит о городе на равнине.
— Мы не хотели сюда прилетать, — рассудительно вещает она. — Наше место не здесь!
В уголках рта у нее высыпала лихорадка. Вот уже полчаса кажется, что ей все труднее держаться на ногах.
— Ваше дыхание жжет нас! — восклицает она с коротким смешком, словно это столь очевидно, что не нуждается в доказательствах, и падает в грязь. Некоторое время ее руки и ноги слабо подергиваются, потом она замирает. Обломки труб приходят в движение. Вот они катятся прямо на нее… В это время спутники женщины карабкаются на невысокий гребень. Наконец один оборачивается.
— Фальтор, — глухо бормочет он, — без нашей помощи она больше идти не сможет.
— Я вижу химер, — откликается второй. — Большеголовых, с насмешкой в глазах, но не могу подойти к ним! Сегодня, рано утром, мне было видение. Эрнак сан Тенн, сидящий в саду, с головой как у бога…
Он несколько раз ударяет себя по лицу и голове.
— Пыль и гиацинты в библиотеке моего отца… Пыль и гиацинты — вот наследие, которым я горжусь!
Как ни странно, это унылое перечисление утешает его — по крайней мере так кажется. Некоторое время он носится кругами по щиколотку в грязи. Его шея изогнута, лицо перекошено, словно у человека, пережившего апоплексический Удар, В конце концов он присоединяется к первому — тот все это время сидел и устало наблюдал за ним, — и они очень неловко поднимают женщину: один за ноги, другой за плечи. Тем временем их пукающий проводник поддразнивает их — а может, и пугает: он говорит на языке, которого на Земле никто и никогда прежде не слышал. Он предостерегающе машет им жирной рукой, и им приходится следовать за ним — правда, еще медленнее, чем прежде. Они скатываются по склону длинного низкого хребта, переползают овраги, промытые в торфе, и мелкие водоемчики, которые не заметишь, пока не угодишь в них. Они смотрят только себе под ноги и на женщину, которая болтается между ними, как ветхий гамак…
А теперь представьте, что можете смотреть только в одну сторону и не двигаетесь с места. Представьте, что путешественники — или беженцы, — двигаясь слева направо, почти покинули зону вашего обзора. Темнеет. Они взбираются на горный хребет. Мы видим только их полные недоумения лица, которые на таком расстоянии кажутся крошечными и серыми. Они видят только город, что раскинулся у их ног. Он похож на затонувший сад, где когда-то вели раскопки… И все затягивает туманом — крупинчатым, мрачным, пахнущим лимонами.