Фантастика 2026-181 - Маргарита Блинова

Он изучил поручение следака, посмотрел фотографии потерпевших, сделанные еще при жизни. Узнавал в Сергее Петровиче Сманько – себя: доброго круглого дядьку, любящего ебануть рюмашку под борщец и помять тоже круглую жену, пока дети сопят после «Спокойной ночи, малыши». Где-то глубоко, инстинктивно, знал: нет, этот – не убил бы. Максимум – лещей бы надавал, да и то по синему делу. А потом сам бы еще каялся, таскал домой кривые беспонтовые цветы и клялся никогда больше в жизни к этой ебучей отраве не прикасаться. (До следующего раза.)

– Пиздец же кругом творится, – продолжал первый – жилистый, с залысинами на полголовы, засидевшийся в капитанах. – Если не сам, так гастролеры с области приехали: хуяк, дома ценного ничего нет, всех порезали – и по съебам. Беспределят сейчас люто, сам видел. Вот мне, блять, делать больше нечего, как тут тапки давить!

– А чего тебе еще делать? – вдруг резонно спросил круглый. – Синяков по вытрезвителям развозить?

Всерьез погавкаться – не успели: приехали на адрес. Вылезли из желто-синей «шестерки», огляделись, пошли по квартирам. «Старший лейтенант Рак, капитан Оганесов. Где были в ночь на 13 апреля? Не наблюдали ничего подозрительного? Хорошо были знакомы с гражданином Сманько?» Всё шло так, как обычно шло в подобных случаях: рыдающие немолодые армянки; прокуренные хмурые кузьмичи в майках-алкашках; активные бабки, горящие желанием помочь следствию и между делом стукануть на чрезмерно громких и жизнерадостных соседей; ароматы борща, котлет и жареного лука; истерический лай крохотных собачек, которых всех до одной звали Чапа.

Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал. О Дядьсереже отзывались только положительно. Видно было, что за прошедшую неделю уже погоревали об убитых соседях, обсудили все возможные варианты случившегося – и стали забывать, продолжили жить каждый свою нехитрую жизнь.

– Ты вот, блять, слышал когда-нибудь, – ворчал Оганесов, пока они спускались по лестничным пролетам, – чтобы соседи про разбойника говорили, что он разбойник?! Вечно вот эта хуйня вся: «положительный мужчина», «никогда бы не подумали», «душа компании», сука!

Старлей только одышливо кривился.

Милиционеры уже возвращались к машине, когда круглый кивнул на дверь флигеля слева от въезда во двор.

– А тут че?

– Следаки звонили, никто не открыл. Там пенсионеры какие-то прописаны. Может, уехали куда.

– А ну.

Старший лейтенант Рак подошел к двери и, не обращая внимания на крутилку звонка, требовательно постучал.

Постояли.

Тишина: ни собачьего лая, ни звука шагов. Даже свет из-под двери не пробивался, хотя к этому времени успело быстро, по-южному оглушительно, стемнеть.

Капитан Оганесов развернулся уходить. Сказал через плечо:

– Всё, поехали. Нет никого.

Круглый неожиданно и сильно, как таран, врезал плечом по двери. Та затрещала, но выстояла.

– Блять, Леша, ты че творишь, – подскочил обратно жилистый. – Нахуя тебе это надо, заебешься рапорты писать. Они ж потом вернутся, жалобы начнут катать.

Не слушая, Рак снова развернул свое 120-килограммовое туловище и приготовился въебать по двери флигеля – чтобы теперь уже наверняка, с гарантией.

Дверь открылась – внутрь, сама, без помощи милиции.

На пороге образовался высокий седой мужчина, почему-то в темном пальто, как будто только что зашел с улицы.

Рак сделал шаг назад, аккуратно отводя руку к кобуре с табельным.

Оганесов ввинтился между ним и жителем флигеля, гладко представился, спросил про ночь на 13 апреля.

– Я был дома, – ровно ответил пенсионер. – Я теперь всегда дома. Жена скончалась, собаки не стало.

Круглый выдохнул, опустил руку, не дотянувшись до «Макарова». Жалко его стало, деда этого. Неудивительно, что в уличной одежде дома сидит: от одиночества кукуха едет только так. Нельзя мужчине долго одному быть, неправильно это.

– Может, слышали, видели что-то? – продолжал Оганесов. – Неделю назад ваши соседи, Сманько, подверглись нападению. Пытаемся выйти, так сказать, на след злоумышленников.

Повисла пауза.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, сказало:

– Да вы зайдите.

Скрылось в темноте флигеля.

– Блять, – прошипел Оганесов, которому никуда заходить не хотелось, а хотелось, наоборот, поскорее покончить с этим идиотским опросом бесполезных свидетелей.

Кроме того, неуютно стало.

Страшно, откровенно говоря, стало. Внезапно, просто так, нипочему.

Лейтенант Рак отодвинул его с дороги и решительно вошел в темную прихожую. Пошарил там по стенам, нашел выключатель. Щелкнул.

Оганесов сощурился от внезапного света, снова выругался и шагнул следом.

Наткнулся на объемную спину сослуживца.

Услышал:

– Сука, что за хуйня?!

Выглянул из-за плеча лейтенанта.

Увидел опутавшие стену щупальца.

Среди ночи Новенький проснулся от тишины: Олейников не плакал – и это было непривычно и (с трудом признался себе Степа) как-то неправильно.

Забеспокоился, встал, подошел к его кровати.

Кровать была пуста. Стояла застеленной, будто он и не ложился.

Степа огляделся: все остальные были вроде на местах. Собирался уже лечь обратно спать, но сообразил: ишхановская кровать тоже была пустой.

Растрепана, разобрана, но пуста.

Теперь Новенький забеспокоился уже не на шутку. Подскочил к окну, отдернул марлевую занавеску: нет, темень, ничего не видно, только успевшая уже зазеленеть ветка тополя размахивает на ночном ветру своей многосуставчатой рукой. Кинулся к выходу из общей спальни.

На полпути остановился, закрыл рот обеими руками.

Закричал бы, если бы горло не сдавило невидимой рукой.

Степа осознал (не почувствовал, не подумал, не представил, – именно осознал), что только что случилось что-то очень страшное.

– Это я мешок картофеля купил, – сказало то, что больше не было Тельманом Денисовичем. – Давно еще. И за всеми последними событиями успел о нем забыть. А он, как видите, пустил корни. Прошу извинить за беспорядок. Не ждал гостей.

– Бывает, – сказал белесый старлей, устыдившись своей первой реакции на проросший картофан.

Оглядел, уже спокойно, грязноватую и запущенную, но вполне обычную квартиру пожилого одинокого человека: пыльный стол; крохотная кухня, где давно уже ничего не готовили; стопки пожелтевших газет; пустая ржавая собачья миска на полу.

Жалкая бамбуковая удочка в углу.

Притулившийся у стены мешок картошки, пустивший злые длиннющие побеги.

Запах старости, тоски, пустоты. Потягивало и гнильцой – дед, по всей видимости, забыл выкинуть мусор.

Капитан Оганесов пришел в себя и, по обыкновению, снова овладел инициативой.

– А в потемках чего сидим? – спросил он.

– Коммунальные услуги очень дорогие стали, – ровно ответил старик. – Пенсии едва на еду хватает.

На самом деле тому, что больше не было Тельманом Денисовичем, больше не нужны были свет, еда, вода,