"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов
— Хорошо, — с серьёзным видом кивнула утвердительно отмеченная, то и дело косясь в сторону полигона. — Сомневаюсь, что он куда-нибудь сегодня пропадёт.
Морриган скрылась за вратами дворца первой. Вивиан исчезла следом за ней. На ступенях дворца остались лишь пятеро. И лица этой пятерки казались напрочь растерянными и опустошенными. Однако самым задумчивым из всех являлся именно падший.
— Доверие и понимания, значит, — тихо пробормотал Эйсон себе под нос, вспоминая слова наследницы Медузы.
— Неужели это всё, на что мы годимся? — обреченно вопросил Илай, то ли у себя, то ли у окружающих. — Мы настолько… никчемны?
— Может мы действительно никчемны, — нехотя признала Сиана, взглянув на горгону. — Но как и сказала раньше, я готова на всё, чтобы помочь Ранкару. Готова доверять и готова понять. Морриган мудра и умна. Живёт дольше нас и видела на порядок больше. Пойдем, рептилия, нам тоже есть, что обсудить.
Впервые феникс видела Кайсу настолько безвольной. Судя по всему, слова матери заставили молодую горгону о многом задуматься. Но в большей степени её поразило откровение связанное с Ранкаром.
— Да, — согласно кивнула Кайса, глядя в направлении полигона. — Пойдем и поговорим.
Теперь на ступенях их осталось лишь трое. Высказанного уже имелось в достатке, но невысказанного хватило бы еще на пару часов оголтелых бесед. И чтобы хоть как-то развеять тишину, Эйсон задал вполне логичный вопрос.
— Тэйн, что теперь будет с Небесным Градом?
— Ничего хорошего, — пожал плечами падший. — Отныне они будут копошиться в грязи посреди Пустошей. Ранкар разрушил главный узел управления Небесного Града, и он больше никогда не поднимется в небо. Скорее всего, то проклятое место навсегда уничтожено. Тот храм в центре площади Света была главной святыней херувимов. И там творились ужасные вещи, парни. Настолько ужасные, что вы вряд ли себе представите.
— То есть… всё? — с сомнением осведомился Баламут. — Твоя месть окончена?
— Вы же слышали, Ранкара, — тихо обронил Тэйн, поднимая глаза на друзей. — Еще ничего не окончено. Но в одном и Морриган тоже права, — загадочно заключил тот, возводя лицо к звездному небу. — Утро вечера мудренее. Утром мир снова может измениться…
* * *
Я едва шел. Едва переставлял ноги из-за невыносимой боли. Организм отказывался слушаться. Смех и шепот Опустошителя то затихали, то гремели громом. Сознание плыло. Иллюзии то возникали, то исчезали. Чтобы хоть как-то помочь себя приходилось отмахиваться от них дрожащими руками. Лишь так они порой размывались. Любое движение и любой шаг вызывали в теле разряды боли. Но физическая боль являлась меньшим из зол. Её я готов был терпеть. Основную агонию доставляла внутренняя — злоба, ярость, гнев, раздражение, агрессия, обида и далее, далее… далее… Я бы мог перечислять их долго. Возможно, очень долго. Но станет ли от этого легче? Очень сильно сомневаюсь.
Слава Сущему, что площадка пустовала. Врата полигона я преодолел уже в полутьме. На пошатывающихся ногах и страшно дрожащими руками я кое-как запер их, но затем тело вновь предательски содрогнулось. Руки ослабли, заревев от боли, и я со всего маху приложился лицом о стальную воротину, а через миг тело накренилось в сторону и грузно рухнуло вниз.
— Ранкар! — с паникой в голосе закричала Истра, материализуясь рядом и падая быстро на колени. — Ранкар, держись…
М-р-р-р-р… — жалобно завыла Грация, не находя себе места.
Взгляд полностью потерял фокус, но почему-то страшно напуганное личико Альяны и беснующийся от волнения силуэт оцелоты я видел замечательно.
— Я… я… держусь… как могу… — сипло пробормотал я обреченным тоном, вновь не узнавая собственного голоса и тем самым изнывая от боли и агонии. — Я… хочу… бороться… Хочу… хочу сражаться… Но одновременно с этим… я устал… Чудовищно… устал, малышка… Сейчас… сейчас мне кажется… Что это… мой предел… Так что же… делать? Как… идти дальше?.. И почему… почему… именно я… родился таким?.. Я противен и… омерзителен сам… себе. Наверное… я так… жалок… Бахвалился перед… всеми… а сейчас скулю… как побитая… собака… Неужели… я сдамся?.. Неужели… я… и вправду… взвалил на себя… чересчур много?..
— Ты… ты не виноват, — попыталась успокоить меня Руна с растерянным лицом, бережно укладывая мою голову себе на колени и поглаживая по волосам. — Совершенно не виноват. Боюсь, ты единственный, кто готов нести на себе это. Иные бы на твоём месте сломались давным-давно. И нет, ты не жалок. Совсем не жалок. Ты не омерзителен и не противен. Но даже если ты захочешь сдаться, то я пойму… Ты сделал слишком много. Ты как никто иной заслужил отдых.
— Я… я не хочу сдаваться… Я не хочу… падать на колени… перед ним… Хочу бороться… но тело и… разум… предают… Спать не выходит… Еда на вкус… как тлен… А вода… будто отрава…
— Призови меня, Ранкар! Я… я помогу. Ты же знаешь, что я могу облегчить твою ношу, — вдруг огорошила меня Руна. Даже сквозь невыносимую пытку я сумел ощутить её тепло и заботу. — Я постараюсь подавить позывы Опустошителя. Мне… мне невыносимо больно видеть тебя таким, — с раскрасневшимися глазами прошептала Истра. — Давай плюнем на договор и…
— Прости… но не могу… — жадно сглотнул я и, приподняв содрогающуюся руку, попытался коснуться кончиками пальцев её лица. — Он стал сильнее… малышка. Гораздо… сильнее. К сожалению… ты не сможешь… помочь…
Не успел я довести свою речь до конца, как разум взорвался от радостного хохота. Время в прямом смысле остановилось и прямо за спинной Альяны соткался знакомый багрово-серый силуэт Опустошителя. Впервые я видел его так близко. Впервые на его лице было столько злорадства и довольства. Несколько мгновений он с интересом осматривал меня, склонив голову набок, а затем присел на корточки, отчего его необычайно длинные окровавленные волосы стали касаться земли.
— Так может хватит? — предложил радушно он. — Может перестанешь бороться? Вынужден признать, что ты молодец, но это твой максимум. Всё — лимит исчерпан. Сдайся. Просто сдайся. Отдай власть над своим телом и разумом мне и всё сразу же закончится. Боль уйдет. Агонии не станет. И ты будешь свободным. Свободным… свободным как… Ветер, к примеру. Вот, возьми меня за руку и всё прекратится.
Впервые он казался таким миролюбивым. Впервые говорил так по-дружески. Остатками здравомыслия я