Дарья Иволгина - Проклятая книга

Он протянул волосатую руку и схватил что-то невидимое в воздухе. Джону Ди показалось, будто он слышит, как кто-то вскрикнул. Но, возможно, ему это лишь почудилось. С Карданом никогда не знаешь наверняка. Он действительно встречается со своим духом и может иногда прикасаться к нему. И с каждым днем Кардан делается все безумнее, все истеричнее. И вот теперь он хохотал и тряс головой, а слезы градом катились по его щекам…

Если за принцессу Бет, за Пеликана, можно было не беспокоиться, то за самого Джона Ди следовало бы поволноваться. Мария Тюдор велела арестовать астролога, который предрек ей смерть и королевскую власть — ее младшей сестре. Джон Ди оказался в Тауэре. Ему предъявили обвинение в магическом покушении на жизнь ее величества. Он все отрицал и в ужасе ждал пыток.

Однако пыток все не было. Пока Мария Тюдор сжигала на кострах протестантов, ей мало было дела до колдунов. Колдуны были оставлены напоследок.

И время для них так и не пришло. Мария умерла.

Елизавета избрала для своей коронационной процессии 16 января 1559 года. Это было радостное время года. Только что отшумели веселые рождественские недели с их непременными яблочными пирогами и домашними застольями, когда домовитые хозяева праздновали пришествие Спасителя на землю в кругу семьи, а щедрые сельские сквайры и вельможи накрывали обильные столы для соседей и бедняков. Эль и вино текло рекой под пение рождественских песенок и пляски ряженых, прославлявших шутовского короля Непослушания, который въезжал в города и селения, устраивая повсюду веселую кутерьму. Когда все утихло, оставив в сердцах светлую радость, а умы подданных настроились на более серьезный лад, королева приготовила им еще одно празднество — ее собственное пришествие в Англию. Далеко не такое скромное, как рождение в яслях младенца Христа.

Праздник коронации растягивался на два дня.

Елизавета отправилась в Тауэр по реке. Под звуки флейт и лютен длинные, устланные малиновым бархатом королевские баржи с загнутыми, как у гондол, носами медленно плыли от дворца Уайтхолл вниз по Темзе. Серебро и золото костюмов придворных дам и щеголей соседствовали с багряными мантиями кавалеров ордена Подвязки и полосатыми одеждами джентльментов-пенсионеров. В огнях фейерверков баржи казались фантастическими цветами, брошенными в суровые серые воды реки. Итальянский посол, которому не раз случалось видеть подобные зрелища под южным небом Адриатики, признавал, что по размаху церемония ничуть не уступала знаменитому венецианскому празднику — обручению дожа с морем.

Ворота Тауэра распахнулись, и из них медленно выехала процессия, в которой участвовали тысячи людей. Открывали ее королевские посыльные и гонцы; за ними — сержант, начальник караулов королевских покоев, и джентльмен-квартирьер. Следом шли слуги, джентльмены-привратники, сквайры из личной охраны и олдермены Лондона. Затем наступал черед государственных чиновников — капелланов и клерков Тайного совета, секретарей Большой и Малой печати, судебных приставов и судей, хранителя свитков… Их сменял цвет английского дворянства, рыцари и пэры, бароны и прелаты Церкви. За ними следовали высшие должностные лица королевского двора и государства, послы, придворные… И наконец появилась она.

На массивном помосте, который везли два сильных мула, под великолепным балдахином восседала на троне королева Елизавета в золотом платье и парчовой мантии, подбитой горностаем. За повозкой королевы гордо выступали два скакуна — белый, покрытый попоной, Для нее, а рядом — вороной, на котором восседал ее верный конюший (и, как поговаривали, любовник) Роберт Дадли. За ними стражники, алебардщики, пэрессы верхом, фрейлины в повозках, напоминавших корзины с цветами… и снова стража. Все это помпезное зрелище сопровождалось громом канонады и звуками оркестров.

Королеве было двадцать пять лет, но выглядела она едва ли на семнадцать. Юная, тонкая и изящная, с молочно-белой кожей, неземным, отрешенным взглядом и легкой затаенной полуулыбкой. Многим в толпе казалось, что корона и горностаевая мантия слишком тяжелы для этой девушки и ей суждено долго оставаться прилежной ученицей в школе государственного управления, постигая секреты власти у искушенных советников. Как они ошибались! Ошиблись все — включая членов королевского совета. Даже они не подозревали, что перед ними — гениальная актриса с врожденным трагическим темпераментом и потрясающим «чувством зала».

На морозе, среди легких снежинок, ее обычно бледное лицо раскраснелось; она была оживленной, а совсем не царственно-неприступной и весьма непосредственно реагировала на крики толпы и пожелания счастливого правления.

Около одной из церквей от имени всего Сити ее приветствовал ребенок, обратившийся к ней со стихами, написанными ткачом, столяром и мастером по кузнечным мехам. Вирши изобиловали рассуждениями о том, что «настал триумф преданных», «неправда изгнана», а «верные сердца наполняются радостью, когда слышат ее счастливое имя». В Сити не скрывали протестантских симпатий и надежд на скорое восстановление реформированной религии. Королева выслушала вирши подчеркнуто внимательно. Она даже шикнула на тех, кто мешал ей своим шумом. Ее лицо выражало радость и нежность по отношению к ребенку, и это тоже не осталось незамеченным.

В другом месте города ее встречали огромной конструкцией — чем-то вроде башни с воротами в три этажа. Это аллегорическое сооружение называлось «Объединение домов Ланкастеров и Иорков». В нижнем ярусе располагались фигуры королей, в том числе — Анны Болейн. (Обе руки покойной королевы, матери королевы нынешней, были показаны с пятью пальцами — ни намека на колдовство!). Венчала пирамиду фигура самой Елизаветы.

На площади у зернового рынка королеву ожидало еще одно зрелище — четыре фигуры, олицетворявшие добродетели истинного правителя: Религия, Любовь к подданным, Мудрость и Справедливость. Эти аллегории попирали свои противоположности: Безверие, Ненависть к людям, Глупость и Несправедливость.

Какой-то старик плакал, Королева милостиво обратилась к нему:

— Надеюсь, это к радости?

Он прошамкал:

— Помните… старого короля… Генриха?

Она улыбнулась. Сравнение с отцом льстило ей.

Ее величество покинула Сити, сопровождаемая Стариком-Временем, его Дочерью-Истиной, еще одной аллегорической фигурой (на сей раз ее изображали в образе библейской Деборы — судьи и восстановительницы Дома Израилева) и двумя большими фигурами сказочных пеликанов.

О, эти белые пеликаны, которые, чтобы спасти птенцов от голодной смерти, вырывают куски мяса из собственной груди! Вот образ, который выбрала для себя королева, обрученная не с мужчиной, но с Англией, королева-девственница.