Андрей Попов - Солнечное затмение

   Король до сих пор не мог понять: его несчастный сын добровольно принял на себя подвиг юродства или попросту рожден придурком. Его "святость", даже при свете не отличимая от простого помешательства, давно уже слыла черным пятном в королевской семье.

   -- Пьер! Я не оторву тебя от благочестивых размышлений, если задам один вопрос?

   На Эдвура посмотрели голубые глаза с широко раскрытыми веками. Да... дурь в голове его сына хоть как-то компенсировалась миловидной внешностью.

   -- Где шляется твой братец Лаудвиг? Он же, по несчастью, мой родной сын. Он же, по двойному несчастью, теперь наследник престола Франзарии... Снизойди до ответа, Пьер...

   Настенные часы каким-то заупокойным боем возвестили начало четвертой эллюсии.

   -- Отвечай, паразит!

   -- Не знаю, отец.

   -- Послушай! -- король подошел ближе и сжал кулаки так, что побелели косточки пальцев. -- Я прикажу сжечь весь хлеб на полях Франзарии только для того, чтобы ты у меня... жрал нормальную человеческую пищу! -- Стол вдруг сотрясся от резкого удара. -- Долго ты будешь позорить нашу семью этими лохмотьями и этим... -- чаша с водой и остатки хлеба с грохотом метнулись о стену, -- пойлом для свиней?!

   Пьер знал, что если у короля очередной приступ ярости, лучшее средство защиты -- это молчание. Молчание, как известно, если не символ согласия, то хотя бы его подобие. Поэтому он втянул голову в плечи, но очередной глоток воды застрял в горле словно твердый кусок. Впрочем, у короля недостатки непостижимым образом гармонировали с достоинствами. Остывал он так же внезапно, как и воспламенялся.

   -- Ладно, не обращай внимания... У меня очень скверное настроение. -- Эдвур принялся теребить фибулы своей ночной рубашки, и эта незатейливая медитация нередко действовала успокаивающе. Но тут одна фибула хрустнула и оторвалась от ткани: с той же легкостью, с которой хрустнуло неустойчивое равновесие в психике короля. -- Да где же шляется этот сукин сын?! Если не появится к поминкам, я его придушу его же собственными руками!

   Извергая это проклятие, Эдвур и не подозревал, что Лаудвиг, сын не только сукин, но, к сожалению, и его тоже, "шляется" буквально в нескольких шагах от его носа. Он уже четверть эллюсии стоял за муаровой портьерой, слушая этот нескучный разговор и не решаясь войти, потому что... еле стоял на ногах. Его вдруг выдал неосторожный кашель. Король метнулся к портьере и резким движением раздвинул ее створки.

   Так и есть. Сьир Лаудвиг, нынешний наследник престола, пошатываясь на ровном месте, ничего не воспринимающим взором глядел сквозь своего отца куда-то в стенку. Интуитивно догадываясь, что стенка -- это конец его пути. Окружающий мир плавал перед его глазами и выглядел мешаниной красок и дисгармонией звуков. Его бархатная епанча была по пояс в грязи, -- герой подземных притонов неоднократно падал в неравной борьбе с изменчивой гравитацией. Глаза его были свалены в кучу, а изо рта несло таким перегаром, что даже сидевший в отдалении Пьер неуклюже поморщился.

   В тот же миг звонкая пощечина всколыхнула пламя канделябров.

   -- Подонок!! Твой родной брат умер и лишь четыре декады как похоронен, а ты... -- Король так рванул за грудки своего нерадивого сына, что тело его полетело в одну сторону, а душа -- в другую. -- ...шляешься по кабакам да размалеванным проституткам!

   После того как Лаудвиг обнаружил себя лежащим на полу и накрытым сверху опрокинутым столом, он дал себе шестнадцатое и окончательное по счету обещание не пить больше четырех кубков крепкого вина. А как только его тело начали массажировать отрезвляющими пинками, он подумал, что между предпоследним и последним пинком надо бы попросить у короля прощение. Но Эдвур не давал ему вставить ни слова.

   -- Чертово отродье! И этот пропойца сядет после меня на престол Франзарии!! На престол величайшей державы во всей черной вселенной! -- в приступе пароксизма разгневанный отец вбежал в спальню, отобрал у кота свою корону, мигом вернулся и, потрясая ей перед окровавленной физиономией сына, внушительно заорал: -- Клянусь! Я оставлю завещание, чтобы в момент коронации тебе ее надели не на голову, а... -- Эдвур сорвал с него штаны и демонстративно прилепил корону на голую ягодицу. -- Понял, куда?! Чтобы жители нашего миража знали, что после меня ими будет править не человек, а чья-то задница! У нее, как и у головного мозга, тоже два полушария. И некоторый аналог мозгов имеется! Но пусть потом не жалуются на свои беды и несчастья!

   -- Прости, отец...

   -- Заткнись!! -- Эдвур сцепил руки за спиной и принялся взбудоражено ходить из угла в угол, пиная все живое и неживое, что только попадалось ему на пути. Чуть дремлющий свет пробудился испуганным мерцанием. -- Ну и сыночками меня наградила великая Тьма! Скажите... кто из вас двоих сможет управлять этим миражом после меня?! Ты? -- властный перст короля, казалось, проткнул Пьеру душу. -- Ты, который всех людей посадишь на хлеб и воду?! Или ты? -- звучный пинок по только что коронованному месту был адресован Лаудвигу. -- Который в первую же декаду пропьешь половину нашей казны. А другую половину растащат, пока будешь забавляться со своими шлюхами!

   Король закрыл лицо руками и молитвенно прошептал:

   -- Погибла Франзария... Погибла... -- потом глянул на своего чуть живого сына и рявкнул в последний раз:

   -- Да прикрой ты, наконец, свою задницу!

   Никто в черной вселенной уже не помнит, кем и когда был установлен закон о том, что поминание умершего необходимо совершать на четвертую декаду от его смерти. Возможно, никем и никогда. В Священном Манускрипте об этом не сказано ни слова. Имеются, правда, любопытные цитаты, но они, как и большая часть святого текста, ответом на один вопрос порождают десять новых. Например, вот эта: "человек живет спеша и умирает спеша, не ведая, что торопливость в черновом варианте мироздания -- не просто прах, а тень праха. Суета, лишенная не только смысла, но даже бессмысленности. Слава Непознаваемому! Для нашего же блага он сокрыл, что ожидает человека в Настоящем Мире, когда его дела и тайные помыслы вдруг обратятся в монеты крупного и мелкого достоинства, в болезни страшные или незначительные, в горести или отраду. Но прежде душа, живущая в костях человека, покинет тело и пройдет четыре пласта испорченного пространства. Для одних это будет просто мука. Для других -- неописуемый ад".