Алексей Борисов - Смоленское направление. Книга 2
– Под Легницей была битва. Город устоял, но князя Генриха убили. – Рассказывал я Бронеславу.
– Вот беда-то. А моравцы, они ж помочь обещали.
– Многие обещали, да мало кто пришёл. Конрад Мазовецкий, например, в Кракове княжить сел. Под Легницей его не было.
– А в Сандомире были? Дочка у меня там, Добромила, – с надеждой в голосе, – может, встречали? За Данилой-бронником замужем. Доспехи он знатные куёт, его все знают, только на одном месте усидеться никак не может. Шесть годов, как вестей нет.
– Не встречал. Мы город стороной обошли. А Данилу-бронника я знаю, и жена у него Добромила и сын Пётр. Только в Смоленске они живут.
– Родинка у неё на правой щеке, вот здесь. – Кузнец показал пальцем на своём лице.
– За дочку твою сказать ничего не могу, а про Данилу …, зубы у него передние, как у зайца, длинные и шепелявит немного.
– Он! – Бронеслав всплеснул руками. – Точно он. Данила пояс постоянно трогает, словно кошель там висит. По молодости, мошну у него на ярмарке срезали, с тех пор привычка осталась.
Я вспомнил, как при первой нашей встрече, когда лечил Петра, кузнец действительно хлопал себя по поясу. Об этом ли человеке шла речь, сказать было трудно, но оставить надежду… Бронеславу шёл шестой десятк, но какой родитель не вспоминает с любовью своих детей?
– Летом в Смоленске буду, может, передать что?
Кузнец пригладил опалённую с левой стороны бороду, задумался. Пожелтевшие глаза заполнились влагой.
– Расскажи лучше, как там мой внук, Пётр.
– Подожди, я тебе кое-что покажу. Трюггви! Подойди сюда, дело есть.
Прервав ухаживание молоденькой девушки, строившей ему глазки, к нам подошёл датчанин.
– Эту кольчугу, что на Трюггви, твой внук и ковал. Но, это для него так, мелочи. Шеломы он делает – загляденье. Великий князь Ярослав Всеволдович шишак его работы носит.
Бронеслав потрогал пальцами кольца клёпаного кольчужного полотна и присвистнул.
– Проволока ровненькая, колечки один к одному, тонкая работа. Мастер. А тут что? Не разглядеть, глаза уже не те.
Кузнец стал присматриваться к приделанным медным пластинкам. Начищенный металл шёл по воротнику, словно ожерелье. На каждой из них были выгравированы две или три буковки, составляющие единую надпись. Так сказать, оберег для владельца. Кольчуга на Трюггви тем и отличалась от остальных, носимых датчанами его отряда, что имела подобное украшение.
Вскоре, полторы сотни жителей Освенцима знали, что в караване находятся земляки внука Бронеслава, а от датчан не отходили женщины, стараясь зазвать их в свои дома и землянки, дабы получше рассмотреть кольчуги, выкованные Петром. Мужского населения в городке, после разорения, осталось всего с десяток, четыре старика и шесть юношей.
Обменявшись новостями, кузнец осмотрел подковы на лошадях, и указал на пяток коников, которым требовалась замена железных приспособлений[69]. В горне запылал огонь и вскоре раздался звон молота по наковальне. Запасные подковы у нас были, но берегли мы их только для наших лошадей. Богемцам пришлось раскошелиться. Стоит заметить, что подкову в то время, изготовляли из очень плохого железа, она чаще не стиралась, а трескалась. В результате, с копыта лошади слетала либо отходила в сторону, что причиняло животному массу беспокойства. И если автолюбитель проверяет давление в шинах раз в неделю, то здесь, осмотр производился каждый день.
По окончании работы, Бронеслав поводил лошадей проверяя, сохранилась ли прямолинейность оси пальца и хорошо ли легли подковы. Оставшись довольным, за ужином поведал как пал Освенцим.
– Воскресенье было. С Кракова прискакал гонец, сообщив, что город в осаде. Княжичу нашему шестнадцать годков всего исполнилось, воев три десятка. Что он мог сделать?
Кузнец зачерпнул деревянной ложкой рассыпчатую перловую кашу, сдобренную топлёным маслом, подул и тщательно стал пережёвывать оставшимися зубами. Оценив моё внимание, продолжил: – Гонец тот, вовсе не гонцом оказался. Сказав, что дальше ехать надо, специально застрял в воротах и зарубил сторожа. Тут-то они и налетели. Дружина и сделать ничего не упела, в кремле заперлись, бой приняли. А как подожгли …, там и полегли все, вместе с княжичем. Пожар, сам знаешь, никого не щадит. Сгорел Освенцим. Мужики тушить было, принялись, бабы с детишками воду носят, а эти, шныряют, девок отлавливают, копьями тыкают. А как от жара невмоготу стало, то дёру дали. Выскочил на меня один из них, морда, что у борова. Да только я всю жизнь с кувалдой, не смотри, что стар, силушка ещё есть. Придушил гада.
Бронеслав привстал с колоды, на которой сидел, положил горшок с кашей и сходил в дом, откуда спустя минуту принёс трофейную саблю.
– Перековывать не стал. Пусть будет. Неспокойные времена ныне.
Похожую историю разорения могли поведать и немногие оставшиеся в живых жители русских городов, коварством и обманом лишившиеся, отчего дома.
– Ведь, хитро придумано, – размышлял я, – гонец якобы просит о помощи местного правителя. Зафиксировала же история поддельные грамоты. Если дружина в населённом пункте большая, то при выходе за стены, пападает в засаду, после чего город уже не удержать. А если войска немного, как было в Освенциме, то вырезается стража у ворот и город захватывают с наскока. Для потерпевших поражение, враг – подл, для победителей – военная хитрость.
В самом конце апреля наш караван вышел к Оломоуцу со стороны главных ворот. На овальной плоскости северного склона холма расположился укрепленный замок в романском стиле, состоящий из княжеского дворца, оборонной круглой башни и столетнего храма святого Вацлава. К этим сооружениям прилегали несколько посёлков-кварталов. Немногие, более-менее крупные дома огорожены забором. Общей городской стены, охватывающей строения по периметру, на юге и юго-восточной части, как например, в Новгороде – не было. Северные ворота, вместе с невысокой каменной стеной, полукругом окружали холм, обороняя только Малый град. Всё остальное, защищала река Морава. От старого городища, на правом берегу, осталось два десятка домишек, пестревших зеленью своих огородов. В замке мы планировали остаться, на целую неделю, ожидая привоза денег из Ратисбона.
Оси телег противно поскрипывали, иудеи радовались окончанию пути, поглядывая в сторону большого купеческого дома, чья крыша была еле видна за воротами. Гюнтер и Нюра ехали справа от каравана и, Штауфен рассказывал жене старое предание.
– Две сотни лет назад, Бржетислав влюбился в Йитку, сестру герцога Оттона Белого Бабенбергского, который тогда правил Швабией. Девушка воспитывалась в монастыре, возле города Швейнфрут и подумывала стать монашкой, так как в свои пятнадцать лет, любви ещё не испытала. Бржетислав решил похитить свою возлюбленную, пробравшись в монастырь со своими друзьями под видом путника. В этом монастыре был обычай, что к вечерней службе звонить в колокола выходили девушки. И когда Йитка со служанками пошли выполнять свой ежевечерний долг, Бржетислав схватил девушку, вскочил на коня и умчался прочь, перерубив мечом цепь, запирая за собой решётку ворот. Охрана монастыря бросилась в погоню, но была остановлена сопровождающими Бржетислава, оставшимися запертыми внутри. Их избили, а затем и вовсе казнили.