Михаил Бураков - В окопах времени (сборник)

Песню прервал залп салюта. Красиво. Празднично. Музыка красивая. Млять…

Идем к столикам. Власти расщедрились на 100 грамм наркомовских. Подхожу три раза. Водка не цепляет. Правда, тряска проходит.

Чиновники пьют в торговой синей палатке. Рядом биотуалет. Рядом с могилой. Мужики лежат, а души их уходят на восток. Я не вижу, но чувствую. Меня отпускает. Меня отпускают.

До свидания, мужики!

Мы идем с кладбища в Синявино в Кировск. Девятнадцать километров. Пешком. У властей нет денег на автобусы…

Давно известный психологам и психиатрам послевоенный синдром. Возвращается боец с войны.

И начинает пить.

Потому что никому не может объяснить – что это, когда собираешь куски друга в ведро.

Потому что ты жив – а он нет.

И ты не можешь смотреть в глаза людям, ты изо всех сил хочешь вернуться туда – в смерть, в ненависть, в страх.

В жизнь.

Потому что тут – слабое подобие жизни. Тени вокруг. Ненастоящие тени. Полупрозрачные персонажи…

И та ночная девочка под рукой, отчаянно пытающаяся вернуть тебя в «реальный» мир, – тоже тень.

Ты навсегда остался там.

Странно, но у поисковиков бывает такой же синдром.

Я не могу без слез смотреть фильмы о войне. Я не могу слышать военные песни. Я не могу читать о войне. Я не могу о ней рассказывать – свожу все к шуткам и хохмам. Начинает болеть сердце. Я не хочу больше на войну.

Но я смотрю эти фильмы, пою эти песни, читаю эти книги.

И пишу сейчас эти рассказы.

Потому что я возвращаюсь туда снова и снова.

Каждый день. Каждую ночь.

Сегодня снилось – как я ложусь под танк с гранатой. Это не мой сон.

Я – книжный мальчик. Я вырос в семидесятые-восьмидесятые.

Мы не знали войну. Мы не знали слова «Афган».

Война была киношной и книжной.

Мы выросли и попали в Чечню. Мой друг вернулся оттуда седым. Это от него я узнал, что самое страшное на войне – минометный обстрел.

Но я-то же не был на войне!

«Поиск» – это не война! Это память о войне!

Мы поем песни, пьем водку, ржем друг над другом и кидаем в костер патрончики.

Почему мне снятся чужие сны?

Я танки видел только в музеях и в кино.

Был сон – я прощаюсь с какой-то девочкой в черной комнате, а за ночным стеклом – полоски прожекторов. И я знаю, что мы больше никогда не встретимся. Ее убьют на фронте. И меня тоже убьют.

Просыпаюсь от того, что пытаюсь крикнуть, но не могу. Только мычу. Встаю, шлепаю босыми ногами на кухню. Ставлю чайник. И пью водку. Потом жадно курю в туалете. И так же жадно читаю мемуары наших ветеранов. «Я дрался с панцерваффе», «Я дрался на Ил-2…», «Я дрался…». Они дрались.

Но я-то не дрался! Откуда такие сны?

Поисковый синдром…

После первой своей Вахты я приехал на студенческий турслет. И – честное слово! – я не понимал, разве можно вот так просто сидеть у костра и петь веселые песни? Они же там лежат и ждут! Нажрался так, что кинул гранату в костер.

Не пугайтесь. Она была без взрывателя. Лимонка. С толом, правда. Абсолютно безопасное развлечение. Тол прогревается, плавится, закипает, начинает гореть. Из дырочки начинает вырываться пламя, как из сопла ракеты. Гудит! Страшно гудит! Студенты разбегаются по кустам. Я пьяно ржу.

Две лимоночки – восьмилитровый котел вскипает за пять минут. Если РГ – штук пять надо. Правда, вода покрывается темной пленочкой сгоревшего тола…

А потом я выпил еще и упал без сознания.

Выгоревшую лимонку кто-то стырил.

А один придурок из наших, из поисковиков, как-то кинул такую пустую – выжженную – гранату в окно машины. Только за то, что водила деньги с него стал требовать за проезд.

Менты потом в общагу приехали, обыски устраивали. Ничего не нашли. К тому времени мы уже все что можно бахнули. А его утащили в другую комнату, закрывая рот потными ладонями, чтобы не было слышно:

– самки собаки! самки собаки! Сукиииии!!!!!!!!!!!!!

Поисковый синдром…

Я не знаю – что это такое.

Я его только описать могу.

Это когда ты после посещения Поклонной горы уходишь в кусты, садишься на корточки и начинаешь выть сквозь зубы, как собака, сквозь слезы.

Это когда после услышанной случайно немецкой речи идешь к ближайшему ларьку и покупаешь любую спиртосодержащую жидкость, лишь бы покрепче.

Это когда ты не можешь играть за немцев в компьютерные игрушки, потому что не можешь убивать своих.

Это когда двадцать второго июня в четыре утра ты идешь с двумя сигаретами к Вечному огню.

Я знаю, как избавиться от него.

Не ездить на Вахту. Забыть.

Не хочу избавляться… Не хочу забывать. Знаю, что болен.

Ну и что?

Случайно я туда попал, случайно. Случайно и не случайно. Как, впрочем, все в нашей жизни.

Старый друг позвонил. Юра Семененко. Мы с ним на лыжах по Северному Уралу ползали. Туристы!

– Леха, хочешь на «Вахту Памяти» скататься?

– А что это?

– Как поход, только интереснее.

– Если с работой договорюсь…

– Тебе командировку сделают!

А я тогда работал на станции юных туристов. Педагогом.

– Ну, если в командировку…

А чего бы не поехать?

Дорогу оплачивают, там кормят за счет принимающей стороны, еще и командировочные дают!

Из-за командировочных и поехал, честно говоря. Зарплату в том году давали плохо. Вернее, вообще не давали. В сентябре девяносто пятого года дали. Следующая – июнь девяносто шестого.

– Это куда ехать-то?

– Новгородская область.

– Отлично!

Отряд собрал за пару дней. Все в первый раз едем! Туристы, впрочем, опытные. Ходить с мешками на горбах умеем! Мастера, чо, спорта…

Первый шок был в электричке Волховстрой – Чудово.

Каски на деревьях.

Ржавые каски на зеленеющих деревьях. На ветвях висят…

Выходим. Деревенька Лезно.

Ее никто не знает. Просто деревенька. Три с половиной дома. Двухэтажная пустая школа. Бабка на завалинке. Дедок – колет дрова. Смотрит нам вслед из-под руки.

Мы идем мимо гурьбой с рюкзаками, сумками и коробками армейских миноискателей. Хихикаем друг над другом.

Оглядываюсь.

Бабушка тоже смотрит нам вслед. Молча. А на столбах, держащих забор, снова каски. У нас – на Вятке – старые ведра вешают. Чтобы столбы не гнили. Тут каски.

До леса, в котором будем жить и работать три недели, километр по полю. Ровное такое поле. Давно непаханое. Некому. Почти все, кто тут жил, – умерли. Или уехали.

Заходим в лес.

Какие-то ямы кругом.

Воронки, траншеи, ячейки, окопы, блиндажи…

Живого места практически нет.

Местные поисковики встречают. Матерые такие. Все в камуфляжах. Мы-то в обносках туристических. Прожженные штормовки, старые штаны… Показывают место – где встать.