Попова Александровна - По делам их

— Стоп, — оборвал обоих Райзе, нахмурясь, и шагнул вперед. — Какого парня? Я чего-то не знаю?

— Вся неприятность состоит в том, что никому не докажешь, что это знаю я… — невесело усмехнулся Курт, ногой подтянув к себе табурет и, тяжело усевшись, сдавил глаза пальцами. — Сядь, Густав. Перед тем, как идти с этим к Керну, изложу тебе свою версию.

— Верная дочь Церкви, — кривясь при каждом слове, медленно, точно толкая в гору воз, полный камней, проговорил Керн. — Как духовник господин князь-епископ не может говорить о подробностях, однако же может ручаться за ее добропорядочность.

— Ручаться он может? — с нехорошей усмешкой уточнил Райзе. — Он помнит, что в суде, если что, поручитель расплачивается вместе с ответчиком?

— Охолонись, — оборвал его тот. — Что-то ты разошелся.

— У нас ведь есть доказательства — и их довольно…

— Было бы. Если б это был кто-то другой. Племянница герцога, Густав! Двоюродная племянница князь-епископа, пфальцграфиня, обладающая немалыми землями; Господи, да у нее покровителей больше, чем у меня осужденных было за мою службу! Так что вся твоя философия — лишь слова, причем пустые.

— Дитрих предпочитает философствовать «Молотом…», и я начинаю его понимать, — тихо пробормотал Курт; Керн зыркнул в его сторону испепеляющим взглядом.

— Давай, Гессе. Поколоти книжкой по голове нашу гостью. У Конгрегации на службе попадаются неплохие адвокаты, может — и тебе одного найдут, когда герцогские приятели будут тебя лупить Corpo Juris[147].

— Communiter[148], идея не такая уж плохая, — осторожно вмешался Райзе, и Керн побелел, гневно поперхнувшись последними звуками слова, глядя на подчиненного с растерянным бешенством. Тот вздохнул. — Собственно, для чего я вызвал академиста из замка фон Шёнборн; просто мысль пришла… Вальтер, выслушай до конца, потом уже начинай орать, хорошо?

— Я с ума с вами сойду…

— Ты сам подумай: лучше всего будет, если новый допрос в свете последних сведений и доказательств проведет сейчас он; это должно на нее воздействовать сильнее, чем беседа с нами. Это должно ее подавить, понимаешь? Это…

— А его это подавить не должно? — кивнул тот в сторону Курта; он поморщился.

— Вообще-то, «он» тоже здесь.

— Заткнись, Гессе, — оборвал Керн коротко. — А его, я спрашиваю, это подавить не должно? Его вовсе надо бы отстранить — от греха подале. Я не делаю этого исключительно потому лишь, что людей на расследовании и без того не хватает. Экспериментаторы хреновы…

— Вальтер, время, — напомнил Райзе нетерпеливо. — У нас совсем нет времени и уйма препон, нам надо прилагать к дознанию любую дельную мысль…

— Это ты хорошо сказал. Что «дельную».

— Брось. Ты ведь понимаешь, что я прав. Посмотри на ситуацию: она была в фаворе, хозяйка положения, фактически неприкосновенная, и вдруг — арест, допрос, обыск… Поначалу ее уже лишь это несколько выбило из колеи, хотя, надо ей отдать должное, она скоро собралась. Но теперь новый удар — есть улики, есть действительная угроза; и при этом ведущим дознание следователем является человек, коему (не может же она об этом не думать!) есть за что держать на нее зуб, и каковой, как было бы логично допустить, будет делать все мыслимое для того, чтобы отомстить за то, сколь долго она его дурачила.

— Вся эта история вообще против нас. Господи Иисусе, весь Кельн теперь в курсе того, с кем и как проводит время следователь Конгрегации! Человек, долженствующий быть образцом для мирян — диакон, между прочим! — обязанный иметь право с чистой совестью укорить любого за грех и…

— Вальтер, забудь о своем сане, ради всего святого, и вспомни о должности! Когда дело будет закончено, можешь ему ремня всыпать собственноручно и епитимью наложить с постом и прочими радостями! Давай всерьез обсудим мою идею; скажи, чем она дурна.

— Я сказал: не убежден, что парень это стерпит. Он в нее до сих пор — по уши; я-то уж не мальчик и подобных ему повидал немало.

— У вас притупился глаз, — тихо сказал Курт, не дав сослуживцу ответить. — Ничего, случается с возрастом. Не огорчайтесь.

— Сейчас у меня нет сил выговаривать тебе за нарушение субординации. — Керн удрученно опустил голову в ладони, потирая пальцами глаза, и убавил тон. — Положим, так. Если говорить без пристрастия, иных прекословий у меня нет; и нет других предложений, не вижу, что еще мы можем предпринять, кроме обычных действий.

— Итак, Вальтер?

— Да. Пусть он говорит. Но… Гессе, никаких инициатив, ты меня уразумел? Помня твою горячность (я выражусь так мягко), я дал указание страже. В одиночку тебя к камерам не подпустят; кстати сказать, Густав, дабы ты не мнил, что тебя это не касается: тебя не подпустят тоже. Никого. Дело слишком серьезное, и малейшая оплошность может все погубить. Говорить будет он, но ты — Густав, ты обязан быть рядом, каждый миг, должен слышать каждое слово, все удерживать под контролем! Ты должен иметь возможность в любой момент заткнуть рот ему или ей. Мой приказ ясен? Каждому из вас?

— Вполне, — почти пренебрежительно усмехнулся Курт, отвернувшись; тот насупился.

— Или ты хочешь, чтобы еще один твой арестованный обнаружился в петле?.. Если у вас всё, то — вон оба.

— Старика тоже можно понять, — примирительно сказал Райзе уже в коридоре, когда оба направлялись к подвальной лестнице. — Отвечать за все ему, не нам.

— Ты забываешь, что у вас есть caper emissarius [149], на коего можно повесить все неудачи, а после — и его самого. Переписчик погиб из-за меня, и даже проводилось расследование по этому поводу; я же… — Курт усмехнулся, — запятнал… себя связью с преступницей, причем вполне можно будет задать вопрос — а как же это я за целый месяц ничего не заподозрил. А в случае, если обвинить ее не удастся — опять же, следователь с преступным прошлым решил употребить служебное положение, дабы поквитаться с любовницей по какой-либо причине. Керну тогда погрозят пальцем, велят лучше следить за людьми, академии порекомендуют работать качественней, а я пойду туда, куда не дошел десяток лет назад.

— Плохо ты старика знаешь, — с явной обидой и некоторым даже отчуждением коротко откликнулся Райзе и ушел на три шага вперед, больше ничего не говоря и не оборачиваясь. Заговорил он, лишь когда оба остановились у запертой двери подвала. — Прежде, чем войдем, хочу кое-что знать. То, что ты сейчас сказал, не является ли правдой в некоторой части? Если ты впрямь хочешь поквитаться с ней за то, что она сделала…

— Я — не это сказал. Но я понял, что тебя тревожит. Отвечаю. Я способен держать себя в руках, я не потеряюсь и не сорвусь; если я скажу, что на самом деле непритворно спокоен, ты мне не поверишь, верно?