Николай Берг - Лёха
– Ты серьезно? – обалдел Леха.
– Бис[99] его знает. По месту смотреть надо. Но робость будет в разы хуже любой наглости, это ты помни. Начнем проще. Совсем просто. Вопросы к патрулю «самообороны», или кто там нас первым встретит: «Шпрехен ли зи дойч?», «Наши зольдатен в деревне есть?» и «Кто в деревне есть говорит по-немецки?» – и сразу уже ясно будет. Врать немцам уже наверняка не хотят. Для селян картина привычная – начальник сам не лезет, ему докладывают. Ну и еще – селянин всегда боится начальников и всего городского, ибо оно непонятное. Даже если оно полезное – сначала идет опаска, извечное «как бы чего не вышло, как бы хуже не стало» – на подсознании. Рассиживаться нам нельзя, чем быстрее – тем безопаснее. Ты, главное, – щеки надувай. Тебе и не надо уважения. Это пусть передо мной пресмыкаются, а тебе важно не вляпаться, ты ведь штатский, даже подход-отход к начальнику не сможешь выполнить, даже честь толком не отдашь: вскинешь руку в пионерском салюте – и привет! Ты играй тыловика. Важного и надутого.
– Надо мной же смеяться будут!
– Если кто посмеет смеяться в лицо германскому солдату – прикладом в харю. Ты ж видал, как они это делают, так что повторить несложно. А за спиной – нехай смеются. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.
Бурят неодобрительно повертел головой. Ему наглядно привиделось, как заходят Леха и Середа в хату старосты, а там немец, да еще и в звании покруче этого труппенфюрера, и говорит Лехе: «Комм цу мир!»[100] А тот не готов: «Я-я, мир-мир!» Не развернется ведь потомок с винтовкой в тесной избе… А у артиллериста хоть и пистолет, да рука одна: по второй так настучали, что вон даже свежая кровь через повязку выступила.
– Ты, в общем, будь рядом. И по сторонам смотри. Интонации – ключ к успеху. Они должны быть не «своими» и одинаковыми. Мы же в плену побывали пару дней, слышали, как немцы разговаривают, можешь попробовать. Даже небольшое изменение манеры разговора сразу сделает его «чужим». Ты это учти, если припрет, и будешь по-немецки или по-английски говорить, – проинструктировал Середа.
– Учту, – буркнул потомок, немного обижаясь за то, что его списали в тыловики.
– Ты не сердись, – примирительно сказал режиссер, – сойдет все отлично, если видно, что солдату скучно, мерзко и вообще… Там еще будет вонюче и грязно, а возможно, будут блохи, вши и мыши. Общаться с местными – это выше тебя, а отвечать на вопросы уж совсем тыловой крысы, которая к тому же выше тебя по званию… но не может тобой командовать, это тоже не побуждает к монологам. Цеди сквозь зубы: «Йа, найн, натюрлих, даст ист гут, швайне унд шайзе»[101] да еще несколько слов-фраз – и хватит. Понимаешь?
Леха кивнул.
– Вполне достоверная роль выйдет, – заверил его Середа. – Лучше то, что ты сумешь нести с уверенным видом, прямо не отходя от кассы в долгий ящик. Про «звучит по-другому» – сообразят потом, если вообще сообразят. А вот если начать пыхтеть, придумывая ответ, при этом запинаясь и ломая язык, – это будет заметно всем и сразу. Да, полноценный разговор сымитировать не выйдет, но изобразить пару обменов предложениями все же, возможно, придется. Иначе, если зольдат одно «Яволь!» твердит не будет убедительно.
– Он золдат. Болтат не нада, – опроверг его построения бурят, не шибко сведущий в драматургии, но четко знающий военную службу.
Леха тем временем прислушивался к себе. Странные какие-то чувства получались. Вот совсем недавно он убил (причем ножом, в рукопашной) человека. По всяким фильмам и играм он представлял себе два варианта последующих событий – если брать западный подход, то это должно было быть совершенно незаметно для организма. Убил – как плюнул. Никаких эмоций. По всяким интеллигентским терзаниям-метаниям отечественного производства – он должен был заламывать руки, рыдать и предаваться моральным мукам за то, что он – «Убил! Человека! До смерти!» Странным было то, что оба варианта не работали. Он ощущал совершенно иное. Трудно формулируемое, как и все в человеческих чувствах.
Бурят с Середой тем временем высыпали то, что было в велосипедных сумках, на плащ-палатку.
– Прямо хоть на Сорочинскую ярмарку поезжай и лавочку открывай, – заявил почему-то довольный артиллерист, который с удовольствием копался в разложенной массе вещичек. Бурят тоже выглядел довольным.
«Ну да, мародерка – это святое», – вспомнил Леха базовый принцип большинства компьютерных игр. Но тут он был не вполне прав, потому как поблизости нет ни одного торговца, а вот каждая из вещичек могла в нищем лесном быту оказаться очень и очень полезной. Очевидно, немцы хорошо разбирались в том, что надо таскать с собой, и все, что было на плащ-палатке, оказывалось нужным в походной жизни. Особенно почему-то обоих спутников порадовали компас, мыло, фонарик, спички и бритва. А так там были и булавки, и какие-то инструменты, и ложки-вилки (как та, что у Жанаева оказалась), и ножницы, и неожиданный маникюрный набор, и баночки с чем-то, и даже лакированное деревянное яйцо.
– Гляди-ка, безопаска! И лезвия есть свежие, – обрадованно сказал Середа.
– Э, ты что, бриться затеял? – всерьез удивился менеджер.
Красноармейцы уставились на него с недоумением.
– А ты что, не будешь? – поднял брови домиком артиллерист.
– Дык и немцы были небритые, я специально глянул, да и на мордасах у меня шерсти совсем мало, да и не хочется фрицевским бриться. Он, может, больной какой был! – начал отбрехиваться потомок.
– Небритый красноармеец – позор части! Не может красноармеец ходить небритым! – веско и уверенно заявил Середа.
– Так мы же как немцы идем, – напомнил Леха, глядевший на все эти приготовления к бритью с явным недоверием.
– Но по сути мы все же красноармейцы, а?
– Ты сам говорил, что для исполнения роли надо в нее вжиться, а тут толкуешь, что мы красноармейцы. И как мне после такого прикладом по башке крестьянам стучать?
– Ты будешь бриться или как?
– Не буду!
– Тогда я сам тебя побрею.
– Я не дамся!
– Жанаев подержит. Актер, как и красноармеец, должен быть бритым. Жанаев, подержишь?
Тот кивнул, улыбаясь.
– Ладно, черт с тобой: брей, если уж приспичило. Зануда! – сказал обреченно Леха.
– Морду подставляй и щеки надуй, а то с пальцем брить придется, – не вдаваясь в дискуссии, заявил артиллерист. Он уже успел намочить волосатый помазок, взбить пену на куске мыла и теперь с видом вдохновенного скульптора, собиравшегося сделать первый удар долотом по глыбе мрамора, оглядывал физиономию Лехи.