Ральф Питерс - Красная Армия
Чибисов никогда полностью не осознавал, насколько он, в конечном счете, принял свое еврейство. Он издевался над ним, заставлял себя ненавидеть его. Тем не менее, он неизбежно принимал его, невольно провоцируя окружающих на соответствующие слова и мысли.
Да, подумал он, для некоторых великий социалистический эксперимент закончился провалом. Наверное, прошлое не удастся уничтожить никогда. Отец вышел из лагеря без всяких упреков, даже без вопросов, и пошел на войну, словно вышел с больничного. Дед играл в кошки-мышки с Охранкой, царской тайной полицией, строя планы построения будущего в тусклом свете ламп в подсобных помещениях на недалеко ушедшей от средневековья Украине. Он вел бои на баррикадах, вместе с другими фанатиками, за то, чтобы родился новый мир. В смутные годы гражданской войны он отнимал еду у голодающих, у своего же по всем определениям народа, чтобы сократить этот долгий и мучительный путь вперед. Любые средства были оправданы. Окончательный результат снимал любую вину.
Но этот окончательный результат так и не наступил. Золотой век откладывался снова и снова. В будущем году в Иерусалиме, саркастически подумал Чибисов.
Почему мы поверили? Почему только мы? Русских и украинцев, погрязших в суевериях и пьянстве… их можно было понять, понять их слепоту и безумие. Но как мы могли позволить себе так обмануться?
Просто мы сами обманули себя. Потому что мы, больше всех народов земли, хотели страстно верить. Мы религиозные натуры, склонные к мистицизму. И новая религия революции, сияющего, доброжелательного социализма, идеология беспрецедентного равенства, новой святости… это был Новый Иерусалим. Новые небеса и, прежде всего, новая земля. Как будто, подумал Чибисов, нам начертано историей быть дураками.
И, тем не менее, мы должны были верить. Что еще оставалось, кроме веры? Верить в любого бога. Даже бога войны. Может быть, я наследник Давида, Иисуса Навина и Гедеона? Или просто маленький астматичный сын людей, добровольно ставших дураками?
Чибисов осторожно постучал в дверь кабинета Малинского. Старик вернулся из поездки на фронт и командные пункты армий крайне истощенным. Несмотря на достигнутый сегодня успех, он обрывал обращавшихся к нему сотрудников, был необычайно резок в комментариях, когда ему докладывали ключевую информацию. Чибисов был рад, когда он, наконец, уговорил Старика пойти и немного поспать.
Но теперь он сам должен был побеспокоить Малинского. Это не был тот вопрос, с которым он мог справиться сам. Он был, по крайней мере в перспективе, слишком важным. Один важнейший фактор.
Чибисов удивлялся, насколько гибель Трименко потрясла Малинского. Конечно, любой, кому приходилось летать на вертолете, после этого стал бы безнадежно нервным. Нет. Старика беспокоила не опасность. Неожиданная гибель Трименко стала ударом для всех них. Если Старухин был бешеным быком, способным проломить лбом любую стену, то Трименко был фронтовым котом, всегда способным найти быстрый и умный способ обойти самые серьезные препятствия. Чибисов ощущал, что со смертью Трименко нарушился некий нематериальный, но важный баланс в командовании фронта. Да, его заместитель не внушал опасений. Он был из нового мощного поколения лидеров, кроме того, ситуация на севере имела все объективные условия для достижения успеха. Немцы попали в окружение. Передовые советские подразделения форсировали Везер у Фердена и Ниенбурга. Те Голландские силы, что не были отброшены, оказались прижаты к Северному морю на полуострове Куксхафен и перемалывались по частям. Но потеря Трименко стала чем-то большим, чем просто смена командующего армией.
Возможно, это только мое мнение, подумал Чибисов. Мое ничем не оправданное эмоциональное суждение. Потому что Трименко был похож на меня по методам, похож в своей тяге к расчетам и технике, способной заменить человека там, где он не мог справиться. Наверное, теперь я просто чувствую себя еще более одиноким.
Чибисов постучал снова. Но из-за двери не последовало никакого ответа. Он хотел дать Малинскому выспаться. Но у него было важное сообщение от главного командования войск западного направления, а также некоторые политические слухи. Кроме того, на фронте нарастала новая проблема. Глубокие атаки сил НАТО уничтожали все больше систем разведки и, прежде великолепная картина поля боя, поставляемая Дудоровым, резко ухудшалась. Из-за потери многих станций технической разведки и все более мутнеющей обстановки, Чибисов ощущал себя человеком, беспомощно бредущим вперед с повязкой на глазах.
Чибисов решился войти. К своему большому удивлению, он увидел, что Малинский не спал. Старик сидел перед картой, глядя на мешанину своих и чужих войск. Несмотря на все усилия офицеров штаба, карта выглядела так, словно разноцветные отметки были просто высыпали на карту между границей двух Германий и Везером. Кое-где скопление вражеских отметок составляло нечто более или менее целостное. Например, немцы попали в огромный котел между Ганновером и лесами к югу от Люнебургской Пустоши. В других местах, мощные красные стрелки уверенно прорезали все более тонкие синие. В некоторых местах, они словно закручивались. Вражеские силы остались в тылу наступающих советских войск, прорвавшихся на максимально возможную глубину в тыл «синих». Чибисов запомнил, что нужно приказать кому-то из офицеров штаба придти и навести на карте порядок. На ней было столько пометок, что она не давала картину обстановки со всей прямотой и ясностью, требованиями, которые предъявлялись к командирской карте.
Малинский медленно повернул к нему голову. Чибисов подумал, что они оба были пленниками этой привычки размышлять в темноте. Он подошел к ярко совещенной карте.
— А, это вы, Павел Павлович, — сказал Малинский таким тоном, словно встретил знакомого на улице.
— Товарищ командующий фронтом, — Чибисов начал уходить в привычную броню формализма. — Для вас сводка от управления разведки Ставки Верховного Главнокомандования.
Малинский посмотрел на него. Из ярко освещенной зоны у карты лицо старика казалось серым, почти безжизненным. Не было недостатка в привычном ощущении интеллекта и достоинства. Но Малинский казался сильно постаревшим. Его кожа, глаза, просто здоровье, сильно ухудшились за последние несколько дней.
Чибисов ощутил прилив эмоций, которые он не мог выразить. Ему хотелось сделать еще больше для этого человека, облегчить то бремя, что так сильно давило на него. Но он не мог придумать приемлемого способа, как это сказать или сделать. Его всегда ужасала перспектива проявить любые эмоции. Всю свою одинокую жизнь он сдерживал самые тривиальные проявления человеческих слабостей.