Фантастика 2026-183 - Алла Железнова

— Я буду всё описывать, — говорит он наконец.

— Разумное решение.

— Только я хочу знать одно, — добавляет он и поднимает на меня глаза. — Откуда это у вас?

— Из подвала городского психиатрического отделения. Оттуда же, где сегодня взорвался корпус с моей женой, — пожимаю плечами. — Совпадение ли, Пётр Сергеевич?

Они описывают весь архив до четырёх утра.

Понятые сидят на табуретках, Сергей дремлет, учитель, наоборот, увлекается и начинает читать бирки сам, вслух.

Я сижу на ступеньках и прикидываю, как именно использовать эту опись.

В третьем часу один из людей Мещерякова, вдруг отходит в дальний конец подвала и останавливается у стены.

Там дверь. Низкая, обитая железом, с двумя замками.

— Пётр Сергеевич, — зовёт он. — Тут ещё одно помещение.

Встаю со ступенек.

Мещеряков подходит, смотрит на дверь, потом на меня.

— Что там?

— Погреб, — говорю. — Продукты, вино, соленья. Дом большой, едоков много.

— Откройте.

— Пётр Сергеевич, — улыбаюсь, — вы нашли, что искали. Думаете, я ещё что-то припрятал в леднике, между бочками?

— Я обязан осмотреть.

— Осматривайте, — говорю. — Но тогда и это внесите в протокол: следователь, найдя всё, что искал, потребовал открыть продуктовый погреб. И понятые подпишут. И съёмка идёт.

Молодой смотрит на своего старшего.

Мещеряков стоит перед дверью секунд десять. Смотрит на меня.

— Несите ключи, — он поджимает губы.

Приказываю принести ключи и сажусь обратно на ступеньки.

За этой дверью, в дальнем углу, за второй решёткой, под присмотром двоих моих людей, сидит человек, которого по всем бумагам империи нет в живых.

Надо бы придумать, что с этим сделать…

* * *

Ялта. Раннее утро.

Мобилет звонит в шесть двадцать, и Анатолий Гаврилович снимает трубку сразу — он не ложился. Слишком напряжённый выдался вечер, а ночь превратилась в кошмар.

— Ну? — спрашивает Пересмешников и ставит на громкую.

— Не привезли, — говорит Рыков.

— Что значит не привезли?

— То и значит. Мещеряков вернулся час назад. Без бумаг, — собеседник сопит в трубку. — С протоколом на сто девяносто страниц.

Пересмешников очень медленно опускается в кресло.

— Не понял. Как это?

В его голове не укладываются мысли. Какой ещё протокол? Приказ был совершенно другой.

— Он описал всё, — возмущается Рыков. — Каждую коробку и бирку. Всё: дела, года и фамилии. Да там твоей фамилией удавиться можно! Всё зафиксированно и подписано понятыми.

— Где протокол?

— У меня на столе. И ещё один — у Мещерякова. И третий, я подозреваю, уже у Скорпионова, потому что этот идиот его туда сам отвёл и всё показал.

— Уволь его.

— Уже, — рявкает Рыков. — В шесть утра, задним числом. Только это ничего не меняет! Осмотр состоялся, а понятые всё подписали. И они оба живы и сидят по домам, и, если они завтра умрут в один день, я тебе даже описывать не буду, что здесь начнётся! Так что мы не можем от них просто избавиться, надо найти способ заткнуть их иначе.

Анатолий Гаврилович смотрит в окно, на светлеющее небо над бухтой.

Столько лет он собирал бумаги, потому что бумага сильнее человека. Человека можно купить, напугать или закопать. Бумага лежит и ждёт.

Теперь его собственные труды грозят разрушить его же жизнь.

— А больница? — спрашивает он.

Рыков молчит.

— Что с больницей?

— Корпус взорван, — говорит Рыков глухо. — Четверо моих пропали, кто взял не знаю. Никольский тоже исчез — может, сбежал. И заключение комиссии на графиню Скорпионову с тремя подписями и печатью присутствия: воздействий не выявлено, обнаружен собственный дар.

— Какой ещё собственный дар? Она простолюдинка! Никто! Простая служанка.

— Похоже, у нас были неверные сведения.

— Как это?

— Она при свидетелях сожгла усы заведующему отделением! — взрывается Рыков. — Она одарённая, Анатолий! Мы её теперь не то что в лечебницу — мы её теперь в суд затащить не сможем!

Дверь открывается, и в кабинет входит Василий.

Он входит тихо, как всегда, садится в кресло у стены и кладёт руки на колени.

— Отец.

— Слышал?

— Слышал, — Василий поворачивает голову к мобилету. — Аркадий Львович, вы ещё на связи?

— На связи.

— Хорошо. Значит, так, три попытки за двое суток, и все три он обошёл.

— И что ты предлагаешь? — цедит Рыков.

— Прекратить умничать, — говорит Василий. — Мы всё это время пытались заставить его заткнуться и не мешать нам. Не вышло, значит, надо посадить.

— Вагон? — уточняет Анатолий Гаврилович.

— Он самый, — кивает Василий. — Труп в вагоне есть? Есть. Опознан как Щеглов? Опознан. Аркадий Львович, у вас всё готово?

— Ты хоть понимаешь, что будет?

— Понимаю, — говорит Василий. — Нас знатно всех потрясёт, но Скорпионов хоть на время перестанет быть нашей проблемой. А мы успеем провернуть все свои дела. Он ни в какие губернаторы не пойдёт, доверие избирателей будет подорвано, даже если его посадят всего на пару дней.

Анатолий Гаврилович долго молчит.

Потом кладёт ладонь на подлокотник и произносит:

— Готовьте арест. К пятнице.

— К четвергу, — поправляет Василий. — В пятницу у Скорпионова пресс-конференция для газетчиков по избирательной заявке. Не стоит давать ему возможность выступить на трибуне.

— К четвергу, — соглашается Пересмешников.

* * *

Евграфыч приносит ключи от двери. Смотрю на дворецкого и думаю — слишком уж он спокоен для того, кто точно знает, что происходит в этом доме.

— Могу я поинтересоваться, с какой целью мы открываем наши запасы? — спрашивает он. — Господа останутся на завтрак?

— Возможно, — пожимаю плечами, — мы же не изверги. Как минимум понятых надо накормить.

— Как прикажете, — кивает Евграфыч и щёлкает замком.

В этом доме работают отнюдь не дураки. Значит, пока тянули время, что-то придумали. Вопрос только что?

Дверь открывается, а за ней действительно только склад с едой — никакого Щеглова нет.

— Что прикажете достать? — любопытствует дворецкий и коротко улыбается мне.

Ох не ошибся я в этом старике, готов обнять его. Я не успел бы при всём желании отдать приказ, но это и не потребовалось.

— Гулять так гулять, — взмахиваю рукой. — Спасибо.

Евграфыч точно понимает, что эта благодарность за верную службу, потому что кланяется и говорит:

— Рад служить вам и этому дому. Я уже словно сросся со стенами, столько лет служу.

Сросся со стенами? Что за…

Оу, Щеглов в тайнике или в Тени особняка? Вряд ли дворецкий и впрямь говорит о своей службе.

В итоге протокол подписывают в двадцать минут пятого.

Мещеряков подписывает последним. Потом складывает тетради в папку, застёгивает и стоит с ней в руках.

— Граф.

— Да?

— Копия протокола вам полагается по закону, — он подаёт мне сложенный лист. — А это — не по закону.

Разворачиваю. Второй экземпляр описи, переписанный рукой писаря.

— Зачем?

— Затем, что