Сталь и хлопок - Руслан Мухич
— Прикрывайте! — крикнул я своим, и бросился туда, петляя между воронками, не думая ни о чём, кроме того, что фигура на земле — знакомая, слишком знакомая, чтобы позволить себе роскошь колебаться.
Пикенс был жив — это я понял ещё на бегу, услышав его хриплый, прерывистый стон, — но нога ниже колена была залита кровью, и лицо его уже приобретало тот восковой, серый оттенок, что я слишком хорошо запомнил ещё с того давнего вечера у Петтигрю.
— Держись, — сказал я, хватая его под мышки и волоча назад, к воронке, прикрывавшей нас от прямого огня. — Держись, чёрт тебя дери, слышишь меня?
Он что-то невнятно пробормотал, и я, задыхаясь от натуги и от дыма, забивавшего лёгкие, продолжал говорить — не столько ради него, сколько для того, чтобы заглушить собственный страх звуком собственного голоса.
— Моя сестра положила на тебя глаз, дурак ты этакий, — процедил я сквозь зубы, перетаскивая его через край воронки в относительное укрытие, — и будь я проклят, если позволю тебе умереть здесь и расстроить её на всю оставшуюся жизнь. Так что даже не думай, слышишь? Не сегодня.
Пикенс приоткрыл глаза — мутные, полные боли, но всё ещё с проблеском упрямого, мальчишеского огонька, — и, когда я уже перевязывал ему ногу жгутом, оторванным от собственной рубахи, прошептал, едва разбирая слова:
— А откуда... мистер Лафайетт... откуда вы знаете, что она...
Договорить он не успел — то ли от боли, то ли от слабости, — и голова его снова безвольно откинулась назад, оставив вопрос висеть в пропахшем порохом воздухе между нами.
Времени на то, чтобы дождаться когда он придёт в себя, у меня всё равно не было. Санитар — совсем молодой парень, которого я прежде и не видел, — вынырнул откуда-то сбоку, будто из-под земли, и я передал ему Пикенса с рук на руки, коротко бросив: "Жгут держать, нести аккуратно, ранение серьёзное, но жить будет", — и тут же развернулся обратно, туда, где ещё продолжали грохотать орудия и трещали винтовочные залпы. Я больше не мог сказать, чем именно закончится этот день. Где-то к северу, по звукам, судя по всему, шло встречное наступление наших частей, но с чем оно столкнулось — с успехом или с провалом, — понять было решительно невозможно из этой единственной точки, где я находился, среди дыма, воронок и не смолкающего грохота. Мир сузился до нескольких десятков ярдов вокруг — своих людей, чужих цепей, показывающихся и исчезающих в пелене дыма, — и никакой генеральской карты, никакого общего замысла битвы для меня в этот момент попросту не существовало.
— Капитан! — донёсся до меня голос Дойла, хриплый, сорванный за два дня непрерывных криков сквозь грохот боя. — Патронов почти нет, у половины людей меньше десятка на брата!
— Держаться, чем есть! — крикнул я в ответ, сам не до конца веря собственному приказу.
Я вернулся к позиции, которую мы делили с остатками батареи, — орудия всё ещё стреляли, хотя расчёт поредел вдвое с того момента, как я оттащил Пикенса, — и упал за ближайший вал, перезаряжая винтовку негнущимися от усталости пальцами. Где-то рядом кто-то из моих людей — я не разглядел кто именно в этой мешанине дыма и лиц — крикнул, что видел бегущего с донесением связного, который должен был предупредить о готовящемся контрбатарейном ударе северян, но так и не добежал, срезанный шальной пулей на полпути. Слова эти проскользнули мимо моего сознания почти без следа — тогда, в разгар боя, я не придал им никакого значения, списав на очередную из тысячи мелких трагедий, которыми было усеяно это поле.
Атака федералов накатила снова — третья или четвёртая за этот день, я давно сбился со счёта, — и я поднялся, чтобы скомандовать ответный огонь, когда воздух вокруг вдруг наполнился новым, незнакомым прежде звуком: не одиночные разрывы, а целая серия, плотная, методичная, будто кто-то методично простреливал именно этот участок склона, квадрант за квадрантом, зная заранее, где мы находимся.
— Ложись! — успел крикнуть я, прежде чем земля вздыбилась совсем рядом со мной — грохот, вспышка, ударная волна, сбившая с ног прежде, чем сознание успело осмыслить происходящее, — и что-то горячее, острое ударило меня в бок с такой силой, что дыхание разом вышибло из лёгких.
Я упал, ощущая, как земля подо мной продолжает вибрировать от новых разрывов, а тело отказывается слушаться, будто связь между мозгом и конечностями внезапно оборвалась. Последнее, что я успел различить сквозь нарастающий звон в ушах, — чей-то далёкий, будто сквозь толщу воды, крик "Капитана ранило!" — и мысль, короткая, почти отстранённая, о том, что контрбатарейный огонь этот пришёл слишком точно, слишком вовремя, как будто кто-то заранее знал, где именно и когда искать эту позицию. Мир погас.
Эпилог, которого для Генри уже слишком много
Первым вернулся звук. Не тишина, не дождь и не тиканье часов, а сплошной, плотный, многоголосый гул, в котором невозможно было различить слова. Стоны, тихие и ровные, как шум моря. Чей-то надтреснутый крик, который взлетал и обрывался. Бормотание в бреду, звон таза, шаги по голым доскам, скрип носилок. И над всем этим, тонко и без остановки, чей-то голос сломанным граммофоном повторял одно и то же: «Мама, мама, мама».
Потом вернулся запах, и он был хуже звука. Карболка не спасала, уксус не спасал, хлорная известь, которой посыпали пол, только добавляла резкости. Над этим всем стояла густая, сладковатая вонь гниющего мяса, крови, пота, испражнений и грязных бинтов.
И жара. Июльская, липкая, без единого движения воздуха. Простыня прилипла к телу, рубашка была мокрой насквозь, и каждый вдох приходилось делать через силу, воздух больше напоминал тепловатый, отвратительный, прокисший суп. Мухи ползали по лицу, я не мог их согнать.
Я открыл глаза. Потолок был низкий, беленый, с потёками от недавних дождей. Высокие окна распахнули настежь, и в них висело белёсое, выцветшее небо. Вдоль стен, дальше, чем хватало глаз, тянулись ряды коек, сдвинутых почти вплотную, а между ними на соломе лежали те, кому коек не хватило. Бинты, когда-то белые, стали бурыми и серыми. Кто-то был без руки, кто-то без ноги, у кого-то вместо лица была сплошная повязка с дыркой для рта. Двое санитаров волокли к двери длинный свёрток под простынёй, и никто не смотрел им вслед.
Я хотел приподняться, и грудь ответила такой болью, что в глазах потемнело — видимо, рёбра. Пришлось лежать неподвижно, дышать мелко и осторожно, пока красные круги не рассосались. Ранение. Разрыв, грохот, вспышка,