Ральф Питерс - Красная Армия

Левин бросился через небольшую площадь под аккомпанемент далекого пулемета. С хорошо защищенной зданиями позиции минометы выпускали последние снаряды, помогая Дунаеву отбить еще одну атаку. Левин ощущал, как кольцо вражеских войск все теснее затягивается вокруг них. Он напрягал слух, силясь услышать далекий шум боя и рев двигателей советских танков. Но слышал только автоматные очереди и глухие разрывы гранат и мин. Враг бросил против десанта несоразмерно большие силы. Очевидно, они придавали этой операции критическое значение. Но почему они не рисковали пойти на решительный штурм? Во всем этом не было никакого смысла.

Держась слева от горящих зданий, Левин двинулся через лабиринт переулков, пройдя мимо мусорных баков и пары трупов местных жителей. Не имея ни сил, ни решимости для того, чтобы вести бой, он еще раз решил осмотреть позиции. Левин двинулся мимо тыльной стороны здания бара, в углу которого располагалась огневая точка с пулеметом.

Весь фасад здания обрушился. Было трудно различить тела своих солдат.

Противник добился своего. Левин не мог понять, как до сих пор смог избегать встречи с ними. Он попытался воспользоваться телефоном, найденным в руинах. Но аппарат был мертв.

Левин двинулся обратно, держа автомат наизготовку. Обливаясь потом, он ощущал реальный страх, отдающийся болью где-то за глазницами. Ситуация вышла из-под контроля.

Его напугали крики на иностранном языке. Он спрятался в темном дверном проеме. Раздался топот ботинок бежавших по брусчатке солдат.

Двое британских солдат пробежали по переулку мимо Левина. Он напрягся, готовясь побежать за ними и убить. Но в последний момент он удержался. Его снова парализовал страх. Все проявленное накануне мужество улетучилось, словно воздух из пробитого воздушного шарика.

Когда звуки шагов стихли, он поспешил по аллее к проходу, по которому пришел сюда. За спиной он услышал стрельбу. И понял, что поступил подло. Британские солдаты, которых он пропустил, сейчас вели огонь по его людям.

Левин побежал. Но когда он добрался до конца похожего на туннель прохода, широкая торговая улица открывала перед ним сцену дикого пожара. Ратуша, где располагался штаб, полыхала, из окон вырывались клубы пламени. Позиция минометной батареи, благодаря которой они смогли столько продержаться, была разгромлена, трупы минометчиков валялись вокруг разбитых орудий.

Он не знал, что делать. Его люди, будучи отрезанными тут и там все еще вели бой. Он понимал, что тоже должен сражаться. Но все его знания и умения улетучились. Он понимал, что ситуация безнадежна, и, в лучшем случае, они смогут еще некоторое время оказывать слабое и бессмысленное сопротивление. Он снова подумал о телах в подвале со сводчатым потолком. Никто из штаба не сможет выжить больше пяти минут после того, как ратуша рухнет.

Он понимал, что не хочет умирать. Не здесь, и, конечно же, не так. Когда-то он представлял, как падет, героически и безболезненно, в драматическом бою, став Героем Советского Союза. Сейчас эти юношеские представления показались ему отвратительными детскими играми. Он ощущал, что минувшей ночью и днем он действовал, не думая о том, что будет дальше, словно все происходящее было игрой.

Выстрелы из западного оружия звучали на улицах, отражаясь от стен. Левин осторожно сделал пару шагов, прижимаясь к холодной каменной кладке. Потом рванулся с простреливаемой улицы в закоулок, пока не нашел распахнутую дверь. Разгромленный и пропахший плесенью проход привел его в универмаг. Он начал спотыкаясь пробираться через лабиринт все еще целых стоек с детской одеждой.

Одеждой, которой у его сына никогда не будет. По крайней мере, она не будет куплена ему родным отцом. Мысли, которых Левин никогда бы себе не позволил в другой обстановке, захлестнули его. Он не мог сопротивляться этой странной мелодраме. И заплакал.

Шальная пуля выбила стекло и ударила в стену перед ним. Сначала Левин подумал, что его заметили. Ему хотелось кричать извинения, просить, клясться, что не хотел всего этого. Но никаких выстрелов больше не последовало.

Он поднялся по остановившемуся эскалатору, без четкой цели. Он рассеяно искал место, где мог бы спрятаться, хотя знал, что его найдут. Он хотел найти в себе силы пасть смертью героя, чтобы хотя бы не было стыдно перед самим собой. Левин знал, что воевал достойно. Но вчера вечером и ночью, в нем, казалось, сидел другой человек. Он не мог ни понять эту внезапную потерю воли, ни что бы то ни было с ней сделать. Мысли снова вернулись к кровавому месиву в подвале ратуши, и Левин представлял свое тело в этой куче. И не мог заставить себя вернуться в бой.

Он брел через секцию женской одежды. Они были так богаты. В этом не было показухи. Он боролся с трудностями всю свою короткую жизнь, был честным человеком, получающим по способностям. Он верил в лучшее будущее для своих потомков. А теперь он умрет в горящем немецком городе и больше не увидит своего сына.

Пока он пробивался через отдел мужской одежды, ему пришло в голову, что он может одеться как местный житель, и скрыться, пока советские войска, наконец, не прибудут сюда. Левин поставил автомат и снял разгрузочный жилет. Стягивая с себя гимнастерку, он начал неловко торопиться, почти в панике, рвать на себе неподдающуюся форму. Он попытался найти рубашку нужного размера, но это было слишком трудно. Он начал рвать пакеты, пока не нашел рубашку, которая, вроде бы, подходила. Схватил галстук. Не утруждая себя поисками зеркала, спешно натянул рубашку и завязал узел на галстуке. Затем, в рубашке, галстуке и трусах, двинулся к стойкам с мужскими костюмами, взяв отличные, богато выглядящие серые пиджак и брюки. Брюки были ему широки, но он стянул их ремнем. Надел пиджак.

Где-то здесь должны быть туфли. Он не видел никакой обуви и его начало трясти. Не веря, он рыскал по магазину. Где-то здесь должна быть обувь, отличная западная обувь.

В ярости, он неожиданно увидел свое отражение в зеркале. Остановился. И начал истерически смеяться, глядя на свое отражение мокрыми от слез глазами.

Его лицо было грязным, почерневшим от грязи и копоти, под одним глазом назревал синяк. Дорогой пиджак висел на нем, как на чучеле, штанины брюк волочились по полу. Он был похож на ребенка, напялившего отцовский костюм. Грязные руки безнадежно перепачкали рубашку.

Он опустился на пол, давясь от смеха. Его смех перешел в плач. Слезы текли на отличную серую ткань рукава пиджака. Он был дураком. Он даже выглядел, как дурак. Нечего было и думать о том, чтобы выдать себя на немца. Он был не только чучелом, но и трусом. Идиот. Он сомневался, что сейчас мог бы выдать себя за человека.