Владимир Потёмкин - История димломатии, том 1

В представлении московских дипломатов все государства делились на ранги в зависимости от их политического значе­ния. Далеко не каждого государя московский царь мог при­знать себе братом. Прежде чем вступить в дипломатические сно­шения с тем или иным государем, в Москве старались узнать, действительно ли он независимый правитель или «урядник» (вассал). Шведских королей из дома Ваза в Москве долгое время считали простыми «обдержателями» (регентами), недо­стойными сноситься непосредственно с самим царем, и требо­вали, чтобы сношения велись через новгородских наместников, против чего шведское правительство всячески протестовало. Иван IV и Сигизмунда-Августа попрекал, что он называет шведского короля братом: ведь он должен был бы знать, что дом Ваза происходит от простого водовоза. По договору 1687 г. курфюрст Бранденбургский обязался при приеме русских послов проявлять особую почтительность, так как московское правительство курфюрста ставило ниже короля. Еще в конце XVII века бранденбургские послы тщетно хлопотали о том, чтобы им в Москве оказывалась та же почесть, какую оказы­вают император и все короли.

Вне зависимости от ранга того или иного государства все сношения с иностранными державами строились на принципе охранения государевой «чести».

«Честь» эта выражалась в первую очередь в «именовании», т. е. в титуле. «Самое большое дело государскую честь остере­гать; за государскую честь должно нам всем умереть. Прежде всего нужно оберегать государское именование. Начальное и, главное дело государей чести остерегать». «Не только нам есть, но и на свет зреть не можем», — говорил во Франции в 1668 г. стольник П. И. Потемкин по поводу «прописки» в цар­ском титуле, увидев в этом «великого государя нашего, его цар­ского величества, в самом великом его государском деле страш­ное нарушение». Вопрос о титуле стоял всегда на первом месте. Настойчивость русских дипломатов в этом вопросе раз­дражала иностранцев, а иногда их придирчивость и смешила. Но за отвлеченными спорами скрывались совершенно реаль­ные соображения, поскольку титул выражал определенные права, и всякое умаление в титуле косвенно означало отказ от этих прав. Это отлично понимали и западноевропейские ди­пломаты, проявлявшие не меньшее упорство в вопросах титула. Их шокировала только грубость формы, в которой москов­ская дипломатия отстаивала свои претензии.

«Государева честь» выражалась и в ряде мелочей, которые должны были обозначать более или менее высокое положение государей, представляемых послами. Московское правитель­ство настаивало, чтобы грамоты к царю печатались обязатель­но большой печатью; представители царя должны были всегда требовать первого места, чтобы русских послов принимали по тому же обряду, как принимали иностранных послов в Моск­ве, и т. д. Все это практиковалось и при западноевропейских дворах, но европейская дипломатия не могла никак отделаться от представления о «московитах», как о варварах, и потому крайне нетерпимо относилась к их щепетильности в вопросах этикета.

Сношения с иностранными государями велись через по­средство «послов великих», «легких послов» или посланников и «гонцов». Различие зависело отчасти от важности и цели по­сольства, отчасти от отдаленности от Москвы государства, куда отправлялись посольства. Чем выше был ранг посылаемого ли­ца, тем больше была и сопровождавшая его свита, и тем труд­нее был ее проезд до места назначения. «К цесарскому вели­честву, — говорит Котошихин, — великие послы не посылаваны давно, потому что дальний проезд, через многие разные государства, и послам великим в дороге будет много шкод и убытков, а посылаются к цесарю посланники». В зависи­мости от важности посольства во главе его ехал боярин, околь­ничий, стольник или человек меньшего чина.

Послы, какое бы звание они ни носили, получали от По­сольского приказа наказ, в котором детально излагались ин­струкции, как поступать при посольстве, и даже что и как го­ворить. В последнем случае делалась, впрочем, оговорка: «А будет учнут спрашивати о иных каких делах, чего в сем великого государя наказе не написано, и им [послам] ответ держать, смотря по делу... а лишних речей не говорить». Неограниченных полномочий послы не получали и ничего решить не могли без сношений с Москвой; поэтому они обычно на всякое непредвиденное предложение отвечали: <<и мы о том скажем его царскому величеству, как, бог даст, увидим его светлые очи». Послов посылали только для предварительных переговоров, «а закрепить нам договорные статьи без указа великого государя не можно», — говорили они.

Наказы подробно излагали и весь церемониал посольства. Послам запрещалось до аудиенции у государя вести какие-либо переговоры с министрами и даже бывать у них, «да и ни в которых христианских государствах того не бывает, что, не быв у того государя, к которому кто послан, наперед хо­дить и дела объявлять думным людям». Это условие вызывало обычно много споров, так как, несмотря на категорическое заявление московских дипломатов, предварительные встречи с руководителями внешней политики были в обычае, хотя бы в виде взаимной любезности. При первом же посольстве в Кон­стантинополе в 1496 — 1497 гг. произошло на этой почве недо­разумение: паши (турецкие вельможи), желая сделать любез­ность московскому послу М. В. Плещееву, пригласили его до аудиенции у султана на пир и хотели сделать ему подарки. Но Плещеев «от доброй чести и подчивания» отказался довольно грубо: «мне с пашами речи нет; я пашино платье не вздеваю и данных денег их не хочу, с салтаном мне говорити». Такие эпизоды происходили постоянно и в позднейшее время. Когда в 1668 г. П. И. Потемкин проезжал через Бордо, то предста­витель короля маркиз де Сен-Люк осведомился, сделает ли ему посол ответный визит, если он его посетит. Потемкин ответил, что «по царскому указу, он под страхом смерти не может посещать кого-либо, прежде чем представится королю», и, чтобы смягчить впечатление от отказа, послал маркизу собольи меха, но тот их не принял.

Другим требованием было, чтобы русский посол не пред­ставлялся государю одновременно с послами других госу­дарств и даже в один и тот же день с ними.

Далее следовали указания, как приветствовать иностран­ного государя. Московское правительство следило, чтобы послы не допускали никаких унизительных проявлений почте­ния. Послам, отправлявшимся к султану, давался наказ «по­клон правити стоя, а на колени не садиться». В 1588 г. посол в Персии Васильчиков наотрез отказался от целования «ша­ховой ноги»: «я того и слухом не слыхал, что государя нашего послам и посланникам государей в ногу целовать». Не согла­сился он также, чтобы шах взял царскую грамоту, сидя вер­хом на лошади. В том и другом персы уступили. В Крыму московское правительство боролось против обычая ханских есаулов (чиновников) бросать перед послом свои посохи и тре­бовать «пошлины» за переход через эти посохи.