Андрей Кивинов - Герои. Новая реальность (сборник)

Не сговариваясь, мы вскочили и поспешили за ним.

Сперва нам везло. Мы не задели ни единой корзины, не опрокинули ни единого котла, не столкнулись ни с поварятами, ни с разносчиками, ни с куховарами. Дым и клубы пара скрывали нас от случайных взглядов.

А потом мы вдруг оказались в центре кухни, возле широченного стола, с которого десяток слуг соскребали алые потеки. Под ногами захрустело – я взглянул и увидел крошки от глазури. Рядом на вертеле жарились поросята. Двадцать пять поросят. С ними что-то было не так. Я видел словно бы не поросят, а их отражение на поверхности пруда в ясную безветренную погоду. Должно быть, это из-за горячего воздуха над пламенем, но их облик словно шел волнами… почти незаметными волнами.

– А по-моему, – сказал один из слуг другому, – они очень милы. Если бы они выросли, из них вышли бы весьма неприятные…

Тут он увидел нас и закричал.

Больше от испуга, чем осознанно, я толкнул ближайший стол, тот с глухим скрипом перевернулся, на пол посыпались шумовки, черпаки, кастрюли… Кристина выхватила у какого-то поваренка ручную мельницу и швырнула, рассыпая вокруг молотый перец. Все вокруг кричали, чихали, и никто толком не понимал, что происходит. Вдалеке раздался рев мастера.

Наш разносчик как раз подошел к дальней двери и скрылся за ней.

Мы побежали, уже не прячась, отталкивая в сторону растерявшихся слуг. Прежде чем кто-нибудь догадался запереть дверь, мы были возле нее. Обычная деревянная дверь с медной ручкой, она легко распахнулась и так же легко захлопнулась. Мы помчались сперва по узкому коридору, затем – по спиральной лестнице; разносчик при виде нас шарахнулся к стене, а потом, стуча каблуками, скатился вниз.

В первой комнатке из тех, что попались нам по дороге, лежали мешки да пустые кормушки. Вторая была заперта. Третья – последняя – находилась на верхней площадке.

Мы остановились перевести дыхание. Я почти ничего не слышал, лишь стук собственного сердца. В полумраке золотистые волосы Кристины словно излучали мягкий свет. Я посмотрел ей в глаза, но они были в тени. Открыл рот, но ничего не успел сказать.

Прямо над нами снова ударил колокол.

В этот раз мы устояли на ногах – просто потому, что прижимались к стене. Эхо еще металось под потолком, а мы уже вбежали в голубятню.

Здесь пахло хвоей, было темно, свет лился только сквозь узкий леток под самой крышей. Повсюду хлопали крылья, раздавалось взволнованное грудное воркование. В воздухе плавал пух.

Лестницу мы отыскали почти сразу же – она стояла слева от двери. Но тащить ее пришлось через рощицу молодых елей, высаженных в деревянные кадки. Ветви цеплялись за перекладины, кололи руки. Голуби взлетали и кружились под потолком. К тому времени, когда мы донесли лестницу к летку, вокруг было не продохнуть от перьев и пуха, и я был с головы до пят в помете.

Колокол теперь бил не переставая. На каждый его удар две волны в моем теле отвечали слаженным мощным движением. Сдавливали сердце туже и туже. Потом ненадолго отпускали. До следующего удара.

Кристина взобралась по лестнице, я за ней. Леток был локтя в два высотой, по ту и эту сторону – каменный козырек, на котором мы вдвоем едва поместились.

– И что же он советовал делать дальше? – тихо спросила Кристина.

Мы смотрели на замок с высоты птичьего полета. Далеко внизу горели факелы во внутреннем дворе, справа и слева видны были шпили других башен. А дальше, за стенами замка, чернел дикий лес.

– «Поднимешься и выпрыгнешь из летка», – повторил я. – «Промедлишь – пропал».

Она поникла, как будто вся ее железная воля разом пропала, рассыпалась ржавчиной.

– Должно быть, он говорил о какой-то другой голубятне.

Я помотал головой.

– Во всем остальном Том был прав.

– Во всем остальном – но не в этом.

В паузе между двумя ударами колокола снизу раздался глухой стук. Должно быть, мастер привел в чувство своих подчиненных и отправил на штурм голубятни. А может, это подоспели гости.

«К тому времени, когда беглецов найдут, аппетит у гостей наверняка разыграется».

– Кажется, – сказал я, горько усмехнувшись, – нам только и остается, что поверить Тому.

Она посмотрела на меня так, будто только что проснулась – и проснулась еще не вполне.

Отвела взгляд.

Снизу ударили еще раз. Словно в ответ, отозвался колокол, и сердце мое снова сжалось, и теперь прошло несколько страшных мгновений, прежде чем оно забилось опять.

Я вспомнил слова Тома: «Дождешься двенадцатого удара – пропал». Попытался мысленно сосчитать, сколько раз уже бил колокол.

Не смог.

Внизу затрещала дверь. Голуби взволнованно били крыльями, гортанно и зло ворковали.

Кристина обернулась и задумчиво смотрела в полумрак голубятни. Потом взглянула на меня.

Не сказала ни слова, но я все понял. Это мне только и оставалось, что поверить Тому. А у нее был еще один выход. Может, ничем не худший, и уж наверняка – не такой рискованный. Зачем-то она очень нужна Госпоже, и та замолвит за нее словечко перед разгневанным Принцем.

Должно быть, мне следовало поступить по-другому, но я был слишком напуган и слишком много горечи скопилось в моем сердце. Колокол ударил снова, и оно снова замерло. Пауза; намного дольше предыдущей.

Отпустило.

Кристина смотрела мне прямо в глаза. Поняла, что я понял, но не отвела взгляда.

Я облизнул губы: горечь, горечь и немного соли.

– Как знаешь, – сказал я. – В конце концов, ты ведь этого хотела?

Голуби носились под потолком как бешеные.

Она медленно покачала головой, словно вспомнила о чем-то тягостном.

– Ты не понимаешь, – промолвила едва слышно. – И никогда не поймешь. – В этот момент она была так похожа на Госпожу! – Никогда…

Ударил колокол, заглушил ее слова. Сердце замерло. Я затаил дыхание. Внизу выломали дверь, и загремели шаги; кто-то вбежал со светильником, и тени голубей выплеснулись на козырек летка. Сердце не билось.

– Давай руку, Кузнец, – сказала она. – Прыгнем вместе.

Сердце едва ощутимо шевельнулось у меня в груди, когда, выпрямившись во весь рост, мы встали у края козырька.

– Раз. Два…

На третий счет колокол ударил снова – и мы, не разжимая рук, упали вниз, навстречу огням и шпилям башен. В глазах потемнело, перехватило дух, и сердце опять замерло, а в ушах гремел колокольный звон. Мы падали сквозь густой, вязкий звук, и с каждым мигом он делался гуще, и казалось, мы вот-вот увязнем в нем, словно в смоле, и останемся там навсегда.

Где-то внизу ветер шелестел верхушками деревьев – настолько далеко, что казалось, это шуршат травы.

Потом был предел, удар, переход. Так, наверно, чувствует себя рыба, пробивая тонкий лед и оказываясь на берегу. Я упал плечом на что-то твердое, и мы покатились вниз, метелки травы хлестали по лицу и рукам, ветер метался где-то в вышине и швырял клочьями облаков в луну.