Алексей Волков - Командор Петра Великого

– Меня с собой возьми, – Меншикова вроде чуть развезло.

– Завтра на учения, – хмыкнул Командор.

– И на учения тоже. А еще на воздушный корабль. – И Алексашка попробовал замахать руками, словно крыльями. Потом вспомнил, что никаких крыльев на нашем дирижабле нет, и тогда затарахтел, старательно подражая дизелю с судовой шлюпки.

– Точно. Пошли полетаем. – Глаза Петра засверкали от предвкушения. Что поделать, если царь до сих пор был большим ребенком? Даже жестокость его была детская, словно он не понимал чужих страданий. Да и не понимал, наверняка.

– Не получится. Холодно. Двигатель не запустить. И оболочка сдута на зиму. Разве что весной.

Но идея уже захватила царя, и остановить его теперь было чертовски трудно.

– Мы на воздушном шаре, – и хохотнул. – На кабаньере.

Командор упирался как мог, но куда там?! Прибывшие с царем были на хорошем взводе и только подливали масла в огонь. Всем было наплевать, что уже стемнело, что снаружи мороз, и вообще, ночью с небес видно плохо. Главное – подняться, а уж зачем – дело десятое.

Единственное, чего сумел добиться Кабанов, – чтобы желающие полетать надели валенки. Причем Петр первым показал пример, и скоро шумная толпа двинулась к ангару, где мы хранили свои воздухоплавательные аппараты.

Была надежда, что на свежем воздухе компания протрезвеет. Пока еще шар наполнится теплым воздухом! Но нет. Горячительное было предусмотрительно взято с собой, и все время подготовки, весьма немаленькое, гульба продолжалась прямо на морозе.

Наверно, уже было за полночь. Прикрепленный к корзине канат был намотан на ручную лебедку, чтобы потом легче было вернуть шар на место, сам кабаньер рвется в облака, его удерживают и вызванные солдаты, и участники пирушки, а вот за полетное место едва не завязывается форменная драка. Я сам видел, как Петр двинул кому-то, вроде Ягужинскому, и гордо перевалился в корзину. Следом легко заскочил Командор. Потом возникла куча-мала, но юркий Алексашка сумел каким-то образом одолеть конкурентов и оказаться третьим счастливчиком.

– Руби канат! Отпускай! – завопил Петр, отпихивая тех, кому места не хватило.

– Счас, мин херц! – Меншиков куда-то пропал, и тут толпа выполнила приказ царя.

Кабаньер буквально прыгнул в воздух, пошел вверх и в сторону под дружный крик свиты:

– Ура!

Ветер был не такой уж слабый. Шар сносило основательно. С земли было видно лишь удаляющееся темное пятно. И совсем не в тему прозвучал крик Ягужинского:

– Канат! Канат отвязался!

– Как? – Все поневоле начали трезветь. Одно дело – подняться в воздух и покуражиться, и совсем другое, когда шар вместе с венценосной особой уносится прочь в кромешную ночную тьму.

Впрочем, Ягужинский ошибся. Канат не отвязался, а был перерублен. В полном соответствии с желанием Петра.

Рывок был такой, что Петр с Алексашкой упали на дно. Я сам удержался лишь потому, что каким-то чудом успел уцепиться за сетку, которая охватывала весь шар и поддерживала корзину.

Первой моей мыслью было: кто-то дал канату излишне большую слабину, и мышцы напряглись в ожидании повторного рывка, на этот раз останавливающего наш чересчур быстрый подъем. Однако костры внизу стремительно удалялись вниз и назад, и это поневоле заставило заподозрить худшее.

Выпито было немало, Петр всегда лично следил, чтобы никто не пропустил ни одной чарки. Потому и реакция у меня была несколько замедлена. Хотя при мысли о случившемся хмель стал покидать затуманенное перед тем сознание.

Петр и Алексашка весело хохотали. Для них все было в порядке вещей. Да и вообще, плавный подъем они бы могли не ощутить, а вот рывок отвечал чаяниям, и вообще, полет должен приносить буйную радость. Тут же даже ветра не чувствовалось, хотя перед взлетом дуло довольно сильно.

Костры уносились настолько быстро, что мне даже не надо было проверять возникшее предположение. Если же я решил сделать это, то больше для порядка, а также чтобы понять, как такое могло произойти. Ведь все было проверено еще до поступления в шар теплого воздуха, и вдруг такое…

Я наклонился. В самой середине корзины было небольшое отверстие, а над ним к специальной скобе привязывался изнутри канат. Как дополнительная возможность здесь могла устанавливаться небольшая лебедка, позволявшая экипажу кабаньера самостоятельно опускаться к земле.

Сейчас лебедки не было. Да и чем она могла помочь? В темноте глаза были бесполезны, зато руки сразу нащупали узел на скобе и небольшой огрызок каната. Причем не лопнувший, а явно перерезанный или перерубленный чем-то острым.

– Ты чего? – толкнул меня Петр, продолжая смеяться.

– У нас проблемы, государь, – я постарался, чтобы голос мой звучал как можно спокойнее.

– Какие проблемы? Летим же! – ликующе прокричал царь. И проорал еще громче: – Летим! Ау!

Меншиков тоже заорал. Торжествующе и вместе с тем дурашливо, явно дразня тех, кто должен был его услышать.

Вот только слушать было уже некому. Нас успело отнести так, что огоньки исчезли из поля зрения. Скорее всего, их закрыл собой высокий лес, раскинувшийся довольно близко от нашего полигона. Вряд ли высота полета была слишком большой. Точно в темноте определить было невозможно, но вряд ли она превышала пару сотен метров.

Хотя кто знает?

– Шар освободился, государь! – размеренно, едва не по слогам, сообщил я. – Нас несет ветер.

– Пусть несет!.. Как несет? Куда? – интонация Петра стремительно менялась. Никакого веселья в голосе уже не чувствовалось, хотя, по-моему, он еще не осознал ситуацию до конца. Так, уловил – не все идет как запланировано.

– Канат перерезан. Нас ничто не удерживает.

Петр легко поднялся на ноги и выглянул наружу.

Там ничего не было видно. Было облачно, и ничто не освещало землю. Ни луна на небе, ни костры внизу.

Про себя я матерился последними словами. Что стоило сделать специально для таких случаев выпускной клапан! Но при клейке шара мы боялись разгерметизации, да и отпускать в свободный полет его никто не собирался. А уж подтянуть по канату намного быстрее и безопаснее, чем травить теплый воздух.

– Кем перерезан? – уже с оттенком некоторого испуга спросил царь. Ему наверняка мерещилось покушение на его личность. Благо, этот страх преследовал Петра с самого раннего детства. С тех пор, когда пьяные стрельцы на его глазах подняли на копья боярина Матвеева, а других, неугодных им, просто растерзали злой безжалостной толпой.

– Мной, мин херц! – поведал Меншиков и снова засмеялся. – Ты же сам кричал: руби канат! Перерубить я не смог, но перерезать… И такой прочный попался! Думал, не справлюсь!