"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Это не вам решать.

— Не мне, — согласился Ланской. — А вышло — мне. Оттого, что больше решать было некому: они лежали и не могли, а я сидел рядом с пером.

О Верещаге он говорил иначе.

Тут он в первый раз потерял ровность, и голос у него стал глуше.

— Он ко мне пришёл восемнадцатого, — сказал стряпчий. — Вечером. С деньгами.

— С какими деньгами?

— Со всеми, — сказал Ланской. — Пятьсот семьдесят пять рублей, в узелке. Положил на стол и сказал: возьмите обратно, я их взял за то, чего не делал.

— А вы?

— А я сказал, что не брал у него ни копейки и брать не буду, — сказал стряпчий. — Что деньги ему платили семьи, по таксе, и что мне их девать некуда.

— И?

— И он сказал, что тогда отдаст в богадельню, — сказал Ланской. — И что в понедельник подаёт бумагу в столицу.

— Он вам это сказал?

— Он мне это сказал, — подтвердил стряпчий. — Стоя, в дверях, при моём писце. Он был очень сердит.

Ремизов ждал.

— И что сделали вы?

— Ничего, — сказал Ланской.

— Евстафий Модестович.

— Ничего, — повторил он и посмотрел прямо. — Ваше высокородие, я вам сознался в подлоге пяти духовных, и мне за это десять лет. Мне нет никакой выгоды отпираться от бани. И я вам говорю: я его не трогал и никого не посылал. Я в тот вторник был в Оверье.

Он был в Оверье.

Это проверили за два дня: подорожная, отметки на заставе, гостиница, четверо свидетелей, из них двое чиновников казённой палаты.

— И что теперь? — спросил Гринька.

— Теперь, — сказал Ремизов, — мы возвращаемся к восемнадцатому числу.

Он написал на листе три строки.

«Восемнадцатого, до полудня, — Гильдия, приёмная».

«Восемнадцатого, вечером, — контора Ланского, при писце».

«Девятнадцатого, вечером, — купальня».

— Кто ещё знал, что он подаёт в столицу?

— Ланской, — сказал Гринька. — И его писец.

— И тот, кому он говорил в Гильдии.

Гильдейская приёмная книга посетителей записывала одно: день, час и имя.

Восемнадцатого июля с одиннадцати до половины первого значился Верещага Е. С.

Ремизов запросил у Стриги, кто в тот день принимал.

Ответ пришёл через сутки и был честный: восемнадцатого июля дежурным по приёмной состоял чародей второй ступени Стрига П. И.

— Я, — сказал Стрига.

Он пришёл сам, без вызова, и стоял, не садясь.

— Он был у вас?

— Он был у меня, — сказал Стрига. — Он не по делу пришёл, он пришёл ко мне.

— Что он говорил?

— То же, что вы у меня спрашивали в июле, — сказал чародей. — Слово в слово. Про то, что обряд удостоверяет разум при подписи, а не внимание при чтении. Он мне это объяснял час.

— А вы?

— А я сказал, что он путает, — сказал Стрига. — Я сказал, что обряд древний, почтенный и бесспорный и что если бы в нём была такая щель, её заметили бы за сто лет.

Он замолчал.

— Порфирий Ильич. Вы кому-нибудь передали этот разговор?

— Передал, — сказал Стрига.

— Кому?

— В канцелярию, — сказал он. — Как положено. Всякий разговор в приёмной, касающийся обрядов, вносится в дневную записку, и записка идёт в канцелярию магистров.

Ремизов очень медленно откинулся на спинку.

— И что вы написали?

— Что чародей второй ступени Верещага заявил о сомнении в свидетельстве последнего часа и намерен подать в столицу, — сказал Стрига. — Я написал правду.

— Кто читает дневные записки?

— Письмоводитель.

— Письмоводитель сидит в остроге с февраля.

— Новый, — сказал Стрига. — Ваше высокородие, я не знаю, кто её читал. Я знаю, что я её сдал.

Дневную записку нашли в канцелярии на третий день.

На ней стояли две пометы.

Первая — «к сведению», рукой нового письмоводителя.

Вторая, в углу, карандашом, без подписи: «Спросить Л.».

— Чья рука? — спросил Ремизов.

Стрига посмотрел и побледнел.

— Не знаю, — сказал он.

— Порфирий Ильич.

— Я, право, не знаю, — сказал чародей. — Тут в канцелярии четверо пишут.

Кулага, стоявший рядом, наклонился и посмотрел на карандашную помету долго.

— «Спросить Л.», — сказал он. — Андрей Ильич, а Ланской-то у нас в Стрежне сколько лет?

— Сорок.

— А в Гильдии он кто?

Ремизов остановился.

— Никто.

— Вот и я думаю, — сказал подьячий. — Стряпчий по наследственным. Кому в гильдейской канцелярии придёт в голову писать «спросить Л.» про постороннего стряпчего?

Он выпрямился.

— А ежели «Л.» не Ланской?

«Л.» был Ловчинский.

Аполлинарий Игнатьевич Ловчинский, коллежский асессор, состоял при канцелярии магистров по хозяйственной части одиннадцатый год и ведал, среди прочего, пошлинными счётами по обрядам.

Он был третьим товарищем торгового дома «Ланской и Кубрин».

Он не значился в бумагах дома нигде: доля была записана на жену, а жена — на девичью фамилию.

Нашла это Милава Ратмировна, за один вечер, потому что искала не в делах, а в пошлинных ведомостях, где имя жены стояло рядом с адресом.

— Одиннадцать лет, — сказала она. — Он одиннадцать лет проводил пошлину по свидетельствам последнего часа. Он видел рост вчетверо раньше меня. Он его и устроил.

Ловчинского взяли в Стрежне, в гостинице, где он остановился по делам канцелярии.

Ему было сорок восемь. Он был невысок, аккуратен и хром на правую ногу — от рождения, как выяснилось потом.

Он не сознался ни в чём.

Он говорил три часа, гладко и складно, и всё, что он говорил, было либо правдой, либо непроверяемым.

Против него было: доля в торговом доме, записанная на жену; помета «спросить Л.» на дневной записке, признанная его рукой двумя писарями и им самим; и подорожная, по которой он находился в Стрежне с шестнадцатого по двадцать первое июля.

И банщик, который в сенях никого не разглядел.

— Этого мало, — сказал Пыжов.

Он приехал из столицы по вызову наместника, потому что дело касалось чиновника гильдейской канцелярии, и приехал через одиннадцать дней.

— Мало, — согласился Ремизов.

— Что вы намерены делать?

— Ехать в столицу, — сказал Ремизов. — Смотреть, где он был