Филипп Станиславский - Шёл четвёртый день войны
На левом фланге, в районе высоты двести один и шесть, разведка боем не удалась. По донесениям понять, что там случилось, не удалось. Две роты первого батальона успешно преодолели пространство к гребню высоты и после этого связь с ними пропала. Наблюдатели докладывают, что там идет бой. Какая там обстановка на самом деле - этого точно никто не знал: противник оправился после газовой атаки, поставил заградительный артогонь по склону высоты и никого за гребень не пускал.
Полковник, представитель штаба армии, оторвался от очков стереотрубы, с досадой выругался. И было от чего. Разведка боем почти ничего не дала. Грохот боя после атаки отодвинулся от высоты, на которой находился дивизионный КП, притих, упал, стал раздробленным и мелким. Уже не гремело по всему фронту, стрельба теперь вспыхивала то в одном краю, то на другом. Четко и резко, будто ломалась кость, тюкалы в стволы деревьев осколки. Только тянулись в тыл раненые - в кровавых бинтах, кто торопился, а кто уже никуда не спешил и не очень обращал внимание на смертоносное железо, секло кусты и ветки: будто после того, как они получили свои раны и ушли с передовой, с ними уже ничего страшного не могли случиться.
Два полковника хмуро смотрели друг на друга. Оба молчат. Оба знакомы с давних давних времен, старые боевые друзья. Командир дивизии полковник Глухарев смотрит на карту, на которой только что обозначал обстановку и думает, думает, думает ... Он давно знает - стрелы, прочерченные красным карандашом по карте, на земле пишутся кровью. Знает это и его старый товарищ, с которым прошли Хасан и Халхин-Гол, ныне заместитель начальника оперативного отдела Девятой армии. Но командарм рассчитал и уверен - удар дивизии в обход Сум, крупного узла обороны украинской армии, позволит окружить и уничтожить всю Сумскую армейскую группу генерала Малиновского. А, значит, все потери дивизии будут оправданы. Командир дивизии, увидев впервые эти стрелы, только развел руками: наступать всего с друг артполком? Когда здесь враг укриплявся двадцать лет. Каждый хутор - это узел обороны, с укрепленными подвалами-укрытиями, по два, а то и три метра железобетона, каждый коровник здесь - готовый дот с непробиваемыми стенами двухметровой толщины, а ограждения пастбищ и полей специально делались из расчета на сдерживание пехотных атак. А у него всего только один артполк в дивизии из сорока восемью стодвадцятидвохміліметровими гаубицами! Еще есть, правда, в каждом полку по дивизиону сімдесятишестиміліметрових пушек УСВ. Конечно, это замечательные пушки и замечательные гаубицы, лучших нечего и желать, но взломать такую оборону для них непосильная задача.
- Вы выручаете армию, Алексей. Всю. Армию. - Отдельно выговаривая каждое слово сказал Глухарев его давний друг. - К вечеру получите Еще два Армейский артполка. Обещаю.
- Большие потери. Сто четырнадцатый полк - четыреста пятьдесят шесть только убитым, сто Тринадцатый - триста восемьдесят восемь. - С досадой сказал Глухарев. - Это не Считая раненых. Мы несем неоправданные потери от артогня противника. А Еще и мины ... Нужно другое решение.
- Что ж, тогда завтра первой пойдёт «Маруся». - Закончил разговор заместитель начальника оперативного отдела армии. "Маруся" на штабном жаргоне называли штрафные роты, придавались дивизиям первого эшелона армии. И теперь их решено было бросить в бой. Что ж, подумал Глухарев, в штрафных ротах находятся осужденные преступники, враги народа, предатели, контрреволюционеры, буржуазные элементы, которые так и не исправились за годы Советской власти, не захотели встать на трудовой путь служения трудящимся, советскому народу ... Вот пусть они кровью искупают теперь свою вину перед трудовым народом!
***
Я делюсь с корешами махоркой,
покуда Еще не в плену,
мой полк запасной за Трёхгоркой
готовит меня на войну ...
"Хр-р-р! Хр-р-р! "- Глухо хрипит впереди, передовая надвигается жутко и неотвратимо ... Кроваво полыхает небо и батальон идет в ночи, вытянув свою колонну на половину версты. Долгий ночной марш заканчивался. И ночная дорога эта - может, последнее, что есть в их жизни.
Перед хутором Дубовый Гай батальон сделал последний десятиминутный привал. Солдаты остались на шоссе, садились прямо на асфальт, не снимая скаток и вещевых мешков. Сидели и полулежали, положив Токаривське самозарядка и ППД до ног, курили, пряча махорочные самокрутки в рукава. Молчали, а кто и переговаривался с соседом, то произносил слова тихо, полушепотом, словно в рассветных сумерках, в этой настороженной тишине боялся проявить себя. В отблесках сел, догорали за горизонтом, темнота казалась особенно густой, в ней не видно было ни глаз, ни лиц, а только неясные очертания человеческих фигур.
Небо кажется черным от тех пожаров, и в этой черноте где-то высоко-высоко гудят бомбардировщики, трудно понять чьи, советские или враждебные; куда они летят, на восток или на запад; очевидно, на запад, там вспыхнули прожекторы, скрещивая свои тонкие лучи; от их мелькание стало светлее на шоссе, видно воронки от бомб и снарядов - будто какие черные пропасти, видно было и всю колонну батальона, растянувшуюся на полверсты. В этой мерцающей темноте колонна совсем не напоминала боевую единицу, полнокровный батальон, а так, какая беспорядочная толпа одинаково одетых и очень уставших людей.
Впрочем, уже не совсем полнокровный. В одной из воронок закопали семеро бойцов и младшего командира. Пятеро солдат засыпали воронку торопливо, комья земли падали на голенища сапог, неприятным могильным шорохом рассыпались по гимнастерках убитых; дольше всех оставался не засыпанным младший командир. Казалось, тело его все время всплывала вверх, пока над могилой не стал вырастать невысокий земляной холмик. С обочины принесли несколько камней и выложили в головах. Ни креста, ни звездочки, ни имен на фанерной дощечке, а лишь четыре серых дорожных камня ... Засыпали торопливо и побежали догонять батальон.
Погибли эти семеро и младший командир не в бою; совсем глупой, нелепой смертью, впрочем, на войне это обычное дело; над дорогой неожиданно появился вражеский штурмовик и обстрелял колонну из пушек и пулеметов. Он летел низко, солдатам даже казалось, что видели лицо летчика. Странным было то, что никто не слышал шум его мотора и не видел самолета, то вдруг вырос над колонной и солдаты, устало шагали асфальтом, были захвачены врасплох. Попадали уже тогда, когда снаряды и пули ударили по дороге ...
Так и шли всю ночь, а под утро уже невмоготу - скорее бы привал. Казалось, ничего больше в жизни не нужно, кроме отдыха, пусть и коротенького. Хотя бы на полчаса плюхнуться на землю, извлечь ноги и покурить по-человечески, не на бегу, не скрываясь, а со вкусом, не спешить выдохнуть то дымок, а подержать его немного в груди, чтобы продрала по-настоящему.