Дмитрий Беразинский - Задолго до Истмата

— Ваш подьячий уже других дурней нашел! — отозвался один из обитателей камеры. — Я эту людскую породу хорошо знаю. У него сговор с трактирщиком: тот закрывает глаза на его мелкие проделки, а этот людей на угощение раскручивает. Потом, когда заваруха начинается, он пьяный под стол падает и кошели сам срезает у дерущихся. Так-то, братцы!

— И когда только успевает! — восхищенно присвистнул Тимоха. — Вроде пьяный был в стельку!

— Прикидывается, — уверенно ответил голос из темноты, — только возле него кто-нибудь свалится, тут же трезвеет. Даже из-за щеки грошики достает, умелец.

— Это как? — удивился Алексей. У него ужасно болела голова, и хотелось спать. В камере еле горела лучина, больше подчеркивающая темень, нежели разгоняющая ее. Лиц сокамерников видно не было вовсе.

— Как огреют тебя по башке лавкой, разве учуешь, кто за щеку залезет? — хохотнул голос.

— Скотина! — простонал наш герой. — Я этого подлеца-подьячего хорошо запомнил!

— Удавим! — пообещал Тимоха. — У нас с Кузьмичом из-за него неприятность будет. Сегодня шиш выпустят, только завтра, а что мы мастеру скажем? Как пить даст лишит премиальных за неделю!

— Это из-за тебя, друг сердечный, неприятность! — повысил голос Алексей. — Кто на набережной выёживался? За кого я поручился? Кто пригласил за стол того урода? Тебе что, смыслу в жизни захотелось? Уж погодь, выйдем. Я поднесу тебе смыслу из-под Гальки Кулаковской! Я дитям сегодня должен был петушков принести, что я им завтра скажу? Глафира моя коситься будет! Вот я ей скажу, что из-за тебя, буяна, меня мастер премии лишит, угадай, как ты мимо моей калитки ходить будешь?

— Ладно, Кузьмич! — отозвался из своего угла Тимофей. — Обойдется как-нибудь.

— Тебе, горлопану, все одно как с гуся вода! — сказал знакомый голос. — Человека подставил и сейчас спать будешь.

— А ты кто, чтоб мне указывать? — рассердился Тимофей. — Сиди тихо и не рыпайся. Не то могу поднести...

— Кузьмич, будь добренький, посиди тихо, — неожиданно кротко произнес голос, — я сейчас твоему дружку растолкую «про физиологию птичек и зверушек». Давайте-ка, братцы, темную этой скотине устроим.

Утром в семь часов Алексея с Тимохой вызвали к околоточному. Там же находился и судебный пристав.

— Из-за того, чтобы такие козлы не опоздали, не дай бог, на работу, мне приходится вставать в пять часов, — проворчал околоточный — толстяк с рябым лицом. — Синицын, сукин сын, ты в который раз мне попадаешься?

— В первый, — быстро ответил Тимоха, лицо его отсвечивало черным с синими переливами.

— Полтора алтына в кассу и пошел вон! — Пристав сделал в журнале соответствующую запись. — Теперь ты, Макоедов! — Толстяк упер в Алексея тяжелый взгляд свинячьих глаз. — Тут от гвардейского патруля сигнал пришел. Поручился ты за своего приятеля... Алексей Кузьмич.

Околоточный встал и принялся расхаживать за барьером, точно обожравшийся конских каштанов петух. Взял лист бумаги с донесением патрульных, перечитал. Затем потянулся за показаниями стражников, бывших в шинке.

— За сорок лет обоим, а ума ни хрена не нажили! Как ты думаешь, Филипп Терентьевич, — обратился околоточный к приставу, — что нам с этим героем делать?

— Десять суток ареста, — равнодушно ответил пристав, — и пятиалтынный — в помощь калекам. Если он такой дурак, что дружку своему зубы не повыбивает, то глухо дело.

— Я ему голову скручу, чтоб жопу собственную увидел! — мрачно пообещал Алексей.

На вторые сутки (первые зачлись в качестве дознавания) Алексея Макоедова отправили в распоряжение коменданта здания, в котором располагалось министерство культуры. Комендант, сухонький старичок годков шестидесяти, добродушно принял «штрафника», расписался в приемной ведомости и отпустил конвойных.

— Таперь я за тебя отвечаю, — сказал он Алексею. — Убегишь — с меня шкуру сдерут.

— Не убегу, — искренне ответил наш герой, — у меня домишко на Курьей слободке, женка Глафира Андреевна да шестеро детишек. Дед, слушай, я птенцам-то своим петушков куплю, у меня алтын ишшо остался, — снесешь?

Старичок поглядел на штрафника из-под мохнатых бровей.

— Не успел прийти, а я уж у него на побегушках! — прогудел он озадаченно.

Алексей виновато потупился.

— Прости, дедушка. Женка моя там в неведеньи...

— Лады! — прервал собеседника дед. — Я сейчас тебя к работе приставлю, да и схожу. Нешто я не понимаю.

— А куды мне, дедушка?

— Куды-куды, — проворчал старик, — на муды! Так твой новый начальник выражается. Пошли, что ль?

Поднялись на третий этаж по широкой лестнице с покрытыми лаком перилами и резными балясинами. Паркетный пол там был устлан широким ковром, у края которого стоял массивный стол секретаря.

— Куды, Матвеич? — спросил дьяк, сидевший за столом.

— На муды! — привычно ответил старик.

Дьяк гнусно захихикал:

— Частенько ты туда ходишь, Матвеич. Гузно опосля нужника чистишь?

— Заткнись, Федька! — посоветовал комендант зарвавшемуся дьяку. — Мозоль отвалится.

Комендант отворил дверь в кабинет и поманил Алексея пальцем:

— Пойдем, мил человек, нам сюда надоть, к Иннокентию свет Михалычу.

В большом светлом кабинете, окна которого были лишь слегка задернуты шторами (по случаю избытка солнца), Алексей не сразу обнаружил самого министра. Иннокентий Михайлович сидел за массивным двухтумбовым столом в самом уголке кабинета, между большой пальмой в чугунной кадке и высоким приспособлением в виде колокола на длинной ножке. Это был торшер, на стойке которого угнездились два горшка с геранью — министр был поклонником фиолетового цвета. Над головой министра висело изображение императрицы — цветное глянцевое фото. Не имеющему никакого представления о таинствах фотографии Алексею картина понравилась.

— Господин министр, — почтительно произнес комендант, — прошу прощения.

Иннокентий Михайлович поднял голову.

— А, Матвеич, друг мой! Рад вас видеть!

Министр вышел из-за стола легкой пружинящей походкой, несмотря на добрых семь пудов веса, и оскалился в приветливой улыбке. Алексей с удивлением отметил, что министр как бы не младше его самого.

— Вот, Иннокентий Михайлович, привел вам человечка. Из этих самых, трудных...

Толстяк перевел взгляд синих глаз на Алексея. Макоедова утром вместо завтрака окатили изрядно водой — два ушата истратили. Хотя в четверг Алексей был в бане, но в кутузке запахи не самые приятные, пришлось стерпеть. Но под взглядом толстяка он почему-то подумал, что надо было вылить на пару ушатов больше.

— За что вас наказали? — полюбопытствовал министр.