Александр Бушков - Д`артаньян – гвардеец кардинала. Книга вторая
– Ну, мы же не собираемся приставать… – сказал д’Артаньян.
– Все равно, кто их знает…
«Простая твоя душа, – подумал д’Артаньян свысока. – Знал бы ты, что на твоем дряхлом челноке плывет сейчас судьба еще одной королевы Франции, оказавшейся столь же невоздержанной в любовных делах на стороне, – и забыл бы про трехсотлетние привидения…»
Вскоре показалась еще одна женщина, тоже неживая, но гораздо более безобидная, чем рекомые призраки давным-давно истлевших распутниц, – Самаритянка[27]. Лодка прошла под Новым мостом.
Д’Артаньян впервые плыл по Сене вот так, ночью, да еще на всем почти ее протяжении в городской черте, – и оттого Париж, видимый с совершенно непривычной точки зрения, казался чужим, незнакомым, загадочным. Трудновато было без подсказки лодочника узнавать мосты, проплывая под ними, и дома, глядя на них с реки.
Правда, он сразу узнал Консьержери – в первую очередь башню Бонбек, где его допрашивали после дуэли с Арамисом. Серебряная башня, башня Цезаря… Прямоугольная Часовая…
А вот и мост Менял с возвышающейся за ним башней Шатле – ну как же, и здесь сиживали, и тоже недолго… Мост Нотр-Дам…
Лодочник подогнал свое суденышко к узкой каменной лестнице. Справа, на том берегу, вздымалась громада собора Парижской Богоматери, столь же темная и мрачная, как Нельская башня, справа сияло огнями здание ратуши. Щедро расплатившись, д’Артаньян первым выпрыгнул на мокрые ступени, огляделся, прислушался и стал подниматься, осторожно ставя ноги, с радостью ощущая, как слабеет, остается позади запах Сены, – сырость на реке была особенная, дурно пахнущая из-за набережной Кожевников, где испокон веков выделывались скотские кожи со всеми сопутствующими этому погаными ароматами.
Не только ратуша, но и ведущие к ней улицы были ярко освещены цветными фонарями, а скрипичная музыка доносилась уже вполне отчетливо.
– Ну, Планше, жди меня здесь, – сказал д’Артаньян, в тысячный раз прикоснувшись к кожаному мешочку на груди и вновь убедившись, что драгоценная, хотя и совсем невесомая ноша в полной сохранности. – Можешь заглянуть в какой-нибудь кабачок…
– Ну уж нет, сударь, – решительно возразил Планше, что для него было совершенно несвойственно – такие приказания слуга исполнял с превеликой охотой без малейшего промедления. – Я уж лучше тут подожду. Как я понимаю, этой ночью во Франции грянут исторические события, так что постараюсь увидеть хоть крохотный краешек, будет о чем детям рассказывать, а то и внукам…
– Черт возьми, – сказал д’Артаньян. – Ты совершенно прав, друг Планше! Мне как-то не приходило в голову, что мы впутались в историческое событие, в самую его середку… Вдруг о нас и в самом деле сочинят пьесу, как уверял Уилл Шакспур? Ну ладно, как хочешь. Я отправляюсь способствовать историческим событиям…
И он быстро направился к калитке одной из аллей со стороны церкви Сен-Жерве. Оказавшись на ярко совещенном пространстве, он увидел, что выглядит чрезвычайно предосудительно: одежда испачкана пылью и грязью так, что слиплась в корку наподобие лат, волосы взъерошены… Ничего удивительного, что два охранявших калитку стрелка, усмотрев издали этакое чучело, бдительно склонили алебарды и один из них крикнул:
– Эй, вы куда? Не слишком ли, сударь, переусердствовали с маскарадом? А ну-ка, осадите назад!
– Все в порядке! – раздался чей-то властный голос, и к д’Артаньяну кинулась фигура, закутанная в длинный плащ. Схватив гасконца за локоть и оттащив в местечко потемнее, она воскликнула тихим, знакомым голосом: – Ну, не томите! С чем вы?
– С подвесками, господин де Кавуа, – сказал д’Артаньян, улыбаясь широкой блаженной улыбкой. – Вот они, здесь…
– Д’Артаньян, у меня нет слов… – Капитан быстро скинул плащ. – Закутайтесь, чтобы не привлекать лишнего внимания, и пойдемте в ратушу. Монсеньёр ничего не говорит, но легко представить, что он сейчас, как на иголках, только вас и ждет…
– Король уже прибыл? – спросил д’Артаньян, влекомый капитаном по аллее к одной из многочисленных боковых дверей.
– Только что. Кардинал, как мог, занимал его разговорами о государственных делах, пока тянуть далее не стало невозможно… Честное слово, мы вас уже похоронили…
– Ну, значит, долго буду жить, – сказал д’Артаньян. – Согласно старой гасконской примете…
Сияющий Кавуа провел его боковыми лестницами, тихими переходами, втолкнул в комнату, где на столе лежал новенький, аккуратно разложенный костюм баскского крестьянина, пояснив:
– Кавалеры и дамы из свиты его величества будут переодеваться в маскарадные костюмы прямо здесь, в ратуше, и мы решили пополнить список ряженых еще и вами… Боже милостивый, ну у вас и вид! Вон там, в углу, лохань с водой и полотенца, я заранее приказал приготовить, знал, что вы примчитесь весь в дорожной пыли, но такого не ожидал. На вас словно черти просо молотили.
– Дорога была нелегкая, – кратко ответил д’Артаньян, сбрасывая стоявший колом камзол. – Собственно, даже не сама дорога, а разные омерзительные субъекты, которые то и дело пытались помешать, прохвосты этакие. Пока их перебьешь, замаешься…
Он бережно положил на стол мешочек с подвесками и какое-то время бдительно не спускал с него глаз. Трудно было обмякнуть, уяснить себе, что все кончилось, он среди друзей, никто не станет палить в него из-за угла, хватать за поводья и тыкать шпагой…
– Где остальные?
– Каюзака я оставил в Амьене с нависшим над ним обвинением в сбыте фальшивых денег, – сказал гасконец, обтираясь мокрым полотенцем. – Когда мы расстались, он выглядел чрезвычайно довольным жизнью – после долгого воздержания от драки колотил скамейкой с полдюжины противников, и вид у него был крайне воодушевленный, я бы даже сказал, одухотворенный… Надеюсь, с ним все обойдется.
– А де Вард?
– О, граф в полной безопасности. Он лишь потерял коня, но, я ду…
Он замолчал и обернулся к резко распахнувшейся двери. Быстрым шагом вошел кардинал Ришелье, одетый испанским грандом, с висевшей на шее маской. И отрывисто спросил:
– Все в порядке, д’Артаньян?
Выпрямившись, сжимая в руке полотенце, – он от волнения сжал ткань так сильно, что с нее на пол ручейком струилась вода, – гасконец лихорадочно искал слова, способные кратко, но исчерпывающе передать все, что им пришлось пережить: лондонские треволнения, вполне реальную угрозу пыток и бесславной смерти, морское путешествие, бешеную скачку по Франции, вдруг ставшей чужой и враждебной. Быть может, и не было таких слов…
В конце концов он просто сказал:
– Вот…
И с сияющими глазами протянул кардиналу на мокрой ладони кожаный мешочек. Нетерпеливо распустив ремешок, кардинал вытряхнул на ладонь холодно сверкнувшие алмазные подвески, и его лицо озарилось такой радостью, что для д’Артаньяна это стало прекрасной наградой.