Для тебя бессмертный II - Сим Симович

— Ваше Святейшество, давайте не будем играть в эти игры. Вы здесь не из-за делла Торре. Вам плевать на него. Он не платил десятину уже три года. Я знаю это, потому что видел его гроссбухи.

Глаза Папы сузились.

— Дерзость. Ты говоришь с Викарием Христа!

— Я говорю с Синибальдо Фиески, генуэзцем, прагматиком и юристом. С человеком, который ведет войну не на жизнь, а на смерть с Императором Фридрихом. И эта война стоит дорого. Очень дорого.

Попал.

Лицо Папы дрогнуло. Маска святости на мгновение треснула, обнажив озабоченность казначея. Война с Империей действительно высасывала казну Ватикана до дна. Наемники требуют золота. Кардиналы требуют взяток. Римский народ требует хлеба и зрелищ.

— К чему ты клонишь? — голос понтифика стал тише, глуше. Швейцарцы напряглись, сжимая древки алебард, но жест папской руки остановил их.

— К тому, что Верона может стать вашей проблемой. Или вашим решением.

Развернуться спиной к Папе. Дерзко. Непозволительно.

— Я превратил этот город в крепость. Моя армия вооружена так, как не снилось вашей охране. Мои кузницы работают день и ночь. Я контролирую перевал Бреннер — горло, через которое Император может ввести войска в Италию.

Остановиться у столика, где стоял кувшин.

— Фридрих уже писал мне. Он предлагает союз. Он обещает мне герцогский титул и освобождение от церковных налогов. Если я открою ему проход… к Рождеству его кони будут пить воду из Тибра. А вы… — поворот головы через плечо, — … вы будете бежать в Лион. Снова.

Иннокентий побледнел. Упоминание Лиона — места его прошлого изгнания — было ударом под дых.

— Ты смеешь шантажировать Церковь? — прошипел он.

— Я смею предлагать сделку.

Взять кувшин. Налить в простой серебряный кубок густую, темную жидкость.

— Пить хотите? Это не вода. Это лучшее вино из подвалов Сан-Бонифачо. Упокой Господь его душу, у него был отличный вкус, хоть он и был идиотом.

Иннокентий молчал. Он обдумывал. В его голове, привыкшей к сложным политическим пасьянсам, сейчас перекладывались карты. Верона — ключевая точка. Если Крид перейдет на сторону Императора, Ломбардская лига рухнет. Папская область окажется беззащитной.

— Что ты хочешь? — наконец произнес он.

— Всего лишь признания реальности.

Подойти к Папе, протягивая кубок. Тот взял его машинально. Руки понтифика были мягкими, ухоженными, но хватка — цепкой.

— Я хочу титул. Официальный. Не просто Епископ. Я хочу быть «Викарием Христа в Ломбардии» с полным правом инквизиции, сбора налогов и назначения клириков. Без апелляций в Рим.

Папа поперхнулся вином.

— Ты хочешь автономию? Это раскол! Это…

— Это эффективность. Я буду собирать налоги. Я буду карать еретиков. Я буду держать оборону против Империи. А Рим будет получать свою долю. Регулярно. Без задержек.

Иннокентий сделал глоток. Вино было действительно хорошим.

— Долю… — он покатал слово на языке. — И какова же эта доля? Десятина?

— Ваше Святейшество, — улыбка стала шире, холоднее. — Десятина — это для крестьян. Мы говорим о партнерстве.

Жестом пригласить следовать за собой.

— Пройдемте. Здесь слишком много ушей. Даже у святых на фресках.

Направиться к боковому приделу, где раньше была ризница. Двери там были усилены железом, а у входа стояли не швейцарцы, а двое гвардейцев Штарка в черной броне. При виде Епископа они ударили кулаками в грудь. Звук металла о металл.

Иннокентий поколебался, но любопытство и жадность пересилили. Он двинулся следом, опираясь на посох. Его свита попыталась пойти за ним, но гвардейцы скрестили алебарды.

— Только Его Святейшество, — приказ, не терпящий возражений.

Папа кивнул своим. «Ждите».

Двери ризницы открылись.

Внутри не было церковной утвари. Не было риз и потиров.

Там стояли сундуки.

Десятки сундуков. Дубовых, окованных медью. Некоторые были открыты.

Свет факелов, горевших на стенах, отражался в содержимом.

Золото.

Золото Альбицци. Золото ростовщиков. Золото, конфискованное у делла Торре. Золото, полученное за первые партии спирта и брони.

Груды монет. Слитки. Цепи. Кубки.

Это было не просто богатство. Это была квинтэссенция могущества.

Иннокентий замер на пороге. Его дыхание сбилось. Глаза, привыкшие к роскоши Ватикана, все равно расширились. Одно дело знать, что у кого-то есть деньги. Другое — видеть гору золота, в которой можно утонуть.

— Это… — выдохнул он.

— Это грешный металл, — голос зазвучал над ухом Папы, искушающий, тихий. — Он тяготит меня, Святой Отец. Он жжет мне руки. Я хочу отдать его на благое дело. На Крестовый поход… или на борьбу с антихристом Фридрихом.

Подойти к ближайшему сундуку. Запустить руку в монеты. Приятный холод и тяжесть. Поднять горсть и позволить золотому дождю пролиться обратно со звоном.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

Самая прекрасная музыка для ушей клирика.

— Здесь двести тысяч дукатов, — ложь, здесь сто пятьдесят, но кто будет пересчитывать? — И это только начало. Каждый месяц мои мануфактуры приносят еще десять тысяч. Мой спирт пьют от Генуи до Венеции. Моя броня лучше миланской.

Иннокентий подошел ближе. Он смотрел на золото как завороженный. Его рука дрогнула, словно желая коснуться.

— Двести тысяч… — прошептал он. — Этого хватит, чтобы нанять три тысячи рыцарей на год. Этого хватит, чтобы восстановить стены Рима.

— Этого хватит, чтобы вы перестали беспокоиться о деньгах и занялись спасением душ.

Развернуться к нему лицом.

— Все это — ваше. Прямо сейчас. Мои люди погрузят это на телеги. Охрана проводит вас до самой Болоньи.

— А взамен? — взгляд Папы оторвался от золота и впился в лицо. Теперь в нем не было высокомерия. Был торг.

— Булла. Титул Викария. И полная независимость