Михаил Королюк - Квинт Лициний 2
Оценив диспозицию, женщина одобрительно улыбнулась.
– А я вас потеряла… – пояснила американке, пристроившись у ее плеча.
– Это же не шоколад? – акцент у приезжей был не столько в произношении слов, сколько в интонациях.
Хотел было пошутить, что это – молоко коров напополам с их же кровью, но сдержался: она мне ничего плохого не сделала. Да и Мелкая свою половину уже почти закончила…
– Сгущенное молоко, мед, витамин С и содержащие железо белки, – перечислил я и слегка подмигнул левым глазом, – партия заботится о наших растущих детских организмах.
– А хорошо, – оценила та, жуя, – правда.
– Конечно, хорошо, – горячо поддержал я, – вот если бы не заботилась, было бы плохо.
Брюнетка взглянула на меня с легким осуждением, американка усмехнулась.
– Мэри, – протянула руку.
– Андрей Соколов, – слегка пожал прохладную твердую ладошку.
– Девятый класс, – с укоризной в голосе проинформировала «завуч» и уволокла женщину-костер за собой.
Я повернулся к Мелкой.
– У вас сегодня шесть уроков, – сказала она, и это был не вопрос.
– Ага, – подтвердил я, – а потом еще часа на полтора в актовом зале. Горком комсомола объявил конкурс агитбригад – мы участвуем. Вы и десятые будете готовиться к экзаменам, а мы – петь и танцевать.
Она понимающе покивала, и я, пару мгновений поколебавшись, негромко предложил:
– Давай, я ключ дам – иди ко мне домой. Пересидеть…
– Нет, – она ответила не задумываясь, – я буду с мамой.
– Что-нибудь… – я наклонился ближе, – что-нибудь надо? Я могу достать, помочь…
Мелкая промолчала, но глаза ее стали совсем тоскливыми. Коридор затихал перед звонком, и хотелось шагнуть вперед, чтобы ободряюще приобнять ее за худые плечи, но тут кто-то толкнул меня в спину.
Резко обернулся – это был Паштет, жизнерадостный до отвращения.
– Дюх, ты чего тут застрял? Пошли! Там сценарий принесли, сейчас роли распределять будут!
«Спокойно», – сказал я себе, – «спокойно. Это – Паштет. Он – хороший».
На плечо опустилась ладонь. Я почувствовал ее тепло даже сквозь форму.
– Все в порядке, – позади раздался голос Мелкой, и мое раздражение начало было улетучиваться. – Иди… Пой и танцуй.
Я стиснул зубы и окаменел.
Ладошка сначала пугливо дернулась, а потом как-то обреченно поползла с моего плеча.
– Андрей… – начала было Мелкая робко, но я взмахнул рукой, и наступила тишина.
Паштет смотрел на нас округлившимися глазами.
– Паш… – сказал я проникновенно, – иди. Я доверяю тебе получить на меня эту чертову роль.
Он приоткрыл было рот, собираясь что-то то ли спросить, то ли, наоборот, сказать, но благоразумно промолчал.
Затихли вдали его быстрые шаги, отзвенел отчаянно звонок, и в коридор пришла тишина.
– Извини… – проговорила Мелкая мне в спину сдавленным голосом, – я сорвалась… Извини, извини…
Я повернулся, и она тут же ткнулась лбом мне в грудь.
«Только не обнимать!» – рявкнул я себе свирепо и отвел руки за спину, – «сразу всю получишь, с потрохами».
– Тебе не за что извиняться, – начал я негромко ворковать куда-то в матовый блеск волос, – я ж понимаю, как тебе тяжело. Ты прекрасно держишься. Все пройдет, и это – тоже…
От нее хорошо пахло. Этот запах, безымянный, но правильный, тихо веял откуда-то из-за шиворота, словно теплый мягкий бриз. До боли хотелось обнять, но я лишь покрепче сцепил кисти за спиной и продолжил в темечко, стараясь быть убедительным:
– Я хочу помочь, как-то облегчить… Подумай, может, что-то надо купить? У меня есть возможность, правда…
Мелкая замерла, словно раздумывая. Потом подняла голову и с каким-то недоверием, будто ослышалась, посмотрела на меня снизу-вверх, и было в том взгляде столько горечи, что у меня заныло сердце.
Она шла ко мне совсем не за этим – ей просто надо немного тепла, а я вместо этого пытаюсь откупиться. Как глупо все опять получается…
– Извини, – пробормотала она потерянно и чуть отодвинулась назад. Мотнула головой, отбрасывая сбившуюся челку, и продолжила, криво улыбнувшись, – да, тяжело… Вот и фантазирую всякое – про себя… Про тебя…
И она продолжила тихое, буквально по четверть шажочка, отступление, глядя куда-то мне за спину.
– Ты тут ни причем. Так что – извини.
Я болезненно дернул щекой.
– Стой, – сказал глухо и придержал ее за плечо, – стой.
Время затормозило ход, с интересом поглядывая на меня. Будущее зарябило, ветвясь вариантами.
– Ох, – я притянул ее к себе и прошептал, зарывшись носом в волосы, – горе ты мое…
Тремя часами позже, школа
Из полутемного сводчатого подвала, что служит школьным гардеробом, я вышел за Томой и сразу ускорился, обгоняя. Замелькали под ногами крутые щербатые ступеньки, и к портфелям, что рядком дожидались нас на подоконнике, я поспел первым. Cразу по-хозяйски взялся за ее, но Тома стрельнула взглядом на идущих вместе с нами одноклассников и сделала мне страшные глаза. Я умилился.
– Ох… – начал я, но тут же запнулся, припомнив Мелкую, и подавился остатком фразы. Безнадежно махнул рукой, – ладно, тогда давай мне учебники.
И я бесцеремонно распотрошил ее портфель, перекладывая тяжелые книги себе. Тома крутилась вокруг, пытаясь скрыть происходящее от окружающих. Получалось не очень.
– Привыкай, – улыбнулся, отдавая ей почти невесомый портфель.
Тома вцепилась в него как в спасательный круг, со вздохом облегчения, и мы двинулись на свежий воздух.
Я с благодушием покосился на девушку, что вышагивала слева от меня и подумал, что, в общем-то, жизнь налаживается. Запланированный объем для Андропова на каникулах отработан. Да, на когтях, с зубным скрежетом, через «не могу», но вытянул. И, похоже, после того прокола у метро до меня не дотянулись – сколько я не проверялся на улицах и в проходных дворах, никакого наблюдения не обнаружил. Не смогли. Повезло. Еще побегаем…
А в перерывах между писаниной я успел разобраться с группами симметрии и пэ-адическими числами, и стал еще свободнее, ибо математика освобождает. Восприятие физического мира может быть искажено, восприятие математических истин – никогда. В этом математическое знание отлично от любого иного – оно объективно, вечно и незыблемо. Пройдут миллиарды лет, но и на другом конце Вселенной, даже в центре черной дыры, эти абстрактные объекты и их свойства будет нести все тот же смысл, что и сейчас.
Но не это сейчас грело мне душу, не это. Нафиг все – Томка мне рада! Это вам не то треклятое первое сентября! Хоть людная школа и не лучшее место для первой после двухнедельной разлуки встречи, но любимые глаза с первого взгляда в упор сумели поведать о многом. Там, сквозь разноцветную зелень, просвечивала и тонкая горчинка прошедшей разлуки, и настоянная терпкость ожиданий, и, конечно, сладкая радость от, увы, лишь сдержанной встречи.