Александр Богатырёв - Два дурака на чемодан алмазов

Если кто-то когда-то видел охотничью собаку, то он помнит что такое «охотничья стойка» у неё. Примерно то же продемонстрировала и прогрессорша.

— Вы мне обязательно это должны рассказать! — тут же выпалила она. Глаза и зубы у неё разгорелись от жажды знаний.

— Обязательно, но не сейчас. — ушёл от ответа Василий.

— Это понятно. — как само собой разумеющееся выговорила принцесса. — Но что вы добиваетесь этими пересказами здесь?

— Вы сами сказали, что это может быть минусовая зона. — резонно заметил Василий. — А если минусовая, то следовательно, эти мифы и легенды относятся и к этому миру. По крайней мере их могли сюда занести. Кто-то из мира Аньяны. К тому же, нам как-то надо подготовить общественное мнение к тому, что мы дальше будем тут проталкивать. В частности знания.

— Уж не хотите ли вы ещё и легализоваться со своим действительным происхождением? — просчитав что-то в уме, без паузы вставила Натин.

— И это тоже.

— Странный способ легализации… — покачав головой заметила принцесса.

— …Преследующий ещё несколько целей. — Вставил своё Григорий, который был, естественно, полностью в курсе дальних прицелов Василия.

— Хорошо! — внезапно снова приобретя свой изначальный на сегодня, сияющий вид, выговорила принцесса. — Обсудим это как-нибудь ещё… А! И вообще! За повесть про корсиканку — большое уважение и спасибо.

— Это за что? — оторопело спросил Василий. У Григория же просто челюсть отпала. Но потом до него кое-что дошло.

— Так это… Та корсиканка-сицилийка…

— Была я! — закончила за Василия Натин и насладившись обалдевшим видом братьев зашагала к извозчику, который поджидал её.

Натин исчезла из города внезапно. Всегда за ней волочился некий шлейф людского шума — дамочка была не только с характером, но и с прибабахами.

А тут — тишина…

Это сейчас стало ясно, что она — та самая Натин. Так что факт её исчезновения из города был определён довольно уверенно.

Впрочем, Братья не расстраивались.

Если сказала, что в деле, если ей деваться реально некуда — придёт ещё. Однако, оставались некоторые вопросы, которые хотелось бы прояснить.

Во-первых, не сама же по себе она сюда ломанулась. Скорее всего на каком-то транспортном средстве. Возможно компактном, если смогла спрятать в Европе.

Во-вторых, сильно интриговала загадка «сестры». Ведь в Италии, все газеты и слухи упорно твердили, что «Корсиканка» поубивала слуг и прибила графа из-за некоей сестры, которую тот утащил.

Правда, во втором случае, было довольно конкретное и логичное соображение:

Её ловят. Она цепляется к одной из похищенных, сближается с ней, называет её своей сестрой и даёт обещание всех вытащить.

Тогда получалось, что эта «как-бы сестра», скорее всего личность достаточно одинокая. Скорее всего сирота. Ведь если были бы родители, то они быстро бы этот слух разоблачили.

Также логично выстраивались и догадки относительно того, зачем она и куда испарилась: поехала выцеплять свой транспорт с тайной стоянки, и, возможно, ту самую «сестру». Из Морального Принципа Маленького Принца. Того самого, что у Экзюпери.

Также неслабое любопытство разожгли её слова брошенные мимоходом об истории мира Аттала, где она прогрессорствовала, и слова о слишком сильном сходстве истории, что наваяли братья в книге и реальной истории мира Аньяны.

Так что они с некоторым нетерпением ждали её возвращения.

Однако, надо было думать и о том, что они хотели бы сделать в этой России (её версии, если параллельный мир и в той самой, если попали в прошлое). А планы у них были «наполеоновские».

Им хотелось никак не менее, спасти Россию от тех самых катастроф и катаклизмов, которые они знали по истории.

Впрочем, и мифы тут тоже присутствовали, так как каждый имел те представления, которые имел. А брались те представления не только из учебников. Но и из писулек публицистов и историков разной степени серьёзности и ответственности.

Вообще, пока что серьёзно «доставалось на орехи» чисто Гришиным «тараканам». Оно, собственно и понятно почему. Уже эдак к нулевым годам, практически весь комплекс мифа «РКМП» был разбит в пыль. И дальше, уже ближе к десятым, над ним стали потешаться все кому не лень. Даже на Лурке вывалили здоровенную простыню со стебом. Однако, находились всегда (и к сожалению, будут находиться всегда), личности, которые просто веруют, или те, кому было просто лень или недосуг разбираться в сущностях.

Григорий, из-за этого, набив виртуальных и реальных шишек на неверном представлении о реальности, чувствовал себя как сапёр-новичок на первом своём минном поле.

А о его наивности, по Питеру уже стали слагать легенды. Он, если в самое ближайшее время не постарается «исправиться», мог вполне стать персонажем анекдотов.

Пока что его миловало общественное мнение. За то, что он непосредственно причастен к ослепительной «виктории в воздухе» — первому полёту аппарата тяжелее воздуха. А все его «чудачества» списывались на то, что он иностранец, словом — немчура, по какому-то странному стечению обстоятельств, сносно разговаривающий по-русски.

Прожив в Питере не так уж и много времени, он стал действительно обвыкаться. По крайней мере, серьёзных ошибок уже не допускал. Но не зря в законах Мэрфи строго зафиксировано:

«Закон первый. Всякая пакость которая может случиться — случается.

Закон второй. Если пакость не может случиться — она всё равно случается.

Закон третий. Если вы всё предусмотрели, если всё у вас хорошо, и перспективы безоблачны, то вы явно не замечаете какой-то очень большой пакости, которая уже нависла над вашей головой».

Для Григория в мягкой форме сработал именно третий закон.

Реальность, если её не игнорировать особо злостным образом, для «мозговых тараканов» лучший дихлофос. Для Григория даже такой возможности не было — игнорировать. Потому, что эта самая реальность не находилась «где-то там далеко», а смотрела прямо ему в глаза.

И тогда, в тот самый злосчастный день, когда его система верований, наконец получила первую серьёзную трещину, Григорий пребывал в благодушном настроении. И его не смутило даже то, что братец прикатил в, мягко говоря, сильно офигевшем виде.

— И что на этот раз произошло? — лениво поинтересовался Григорий, философски созерцая округленные глаза братца.

Тот набрал было воздуха, чтобы разразиться то ли речью, то ли очередным «загибом а-ля Пётр первый». Но, задержав дыхание, таки выпустил воздух из лёгких.