Максим Казакевич - Двое из будущего
– Можно на рекламе зарабатывать, – попробовал я убедить его.
– Можно, – охотно согласился он. – Тем более что слушатель будет неизбалован подобным. Проглотит все ему вольют в уши, поверит всему. Но…. Вась, если ты хочешь радио только для того чтобы донести до народа свою мысль, то что тебе мешает писать статьи в газету?
– То есть?
– Ну, например, через газету можно объяснить наши принципы работы. Пояснить, почему мы пошли на сокращение рабочего времени. Почему мы оплачиваем две недели отпуска и пропущенные дни по болезни. Эффект будет почти тот же, а вот затрат значительно меньше.
А действительно, спросил я себя, а почему мы не используем местные СМИ в пропагандистках целях? Ведь идея лежала на поверхности, но мы ее не замечали. Конечно, читать в периодике о себе любимом было чертовски приятно, но надо и свое мнение до народа доносить. Фабриканты, например, прочтя наши мысли, призадумаются и, возможно, что-то возьмут себе на заметку. А рабочие, осмыслив статью, поймут, что на их предприятии не все так гладко и будут активнее давить на своих работодателей. Остается только момент с жесткой цензурой. Угодить в охранку по обвинению в разжигании революции мне не хотелось. Ну, ничего, как-нибудь исподволь, завуалировано будем доносить до народа свои идеи. Придумаем какой-нибудь звучный псевдоним, которым будем подписывать статьи. Главное чтобы до пятого года нас не арестовали, а там легче будет. После первой революции цензура будет значительно ослаблена. А там и партию свою можно будет создать.
Сказано – сделано. Статью я написал. Небольшую, на несколько тетрадных листов, где я довольно пространственно попытался рассудить о вреде тотального штрафования рабочих. Описал, как мог, отшлифовывал за несколько дней, и дал прочитать Мишке. Он тоже дописал кое-что, подправил несколько моих мыслей, после чего я сделал несколько копий на печатной машинке и подписался в шутку псевдонимом Жириновский В.В.. Не знаю почему, но в тот момент мне это показалось забавным. Анна Павловна, кстати, выступила моим корректором. Читая мой текст, она грустно вздыхала, мотала раздосадовано головой и правила мою статью, правила и правила. Подставляла пропущенные яти, меняла где надо "и" на "i", безжалостно вычеркивала "и краткую", исправляла "ф". Потом, после правки, устыдила меня и своего супруга в полной безграмотности и со свойственной ей строгостью посоветовала нам побольше времени проводить за книжками, а не заниматься глупым лупцеванием боксерской груши и бессмысленным подниманием железа. Я, пристыжено пообещал исправиться. И то правда, я здесь уже два года, а правильно писать так и не научился. Бегло читать по старым правилам написания у меня получалось уже легко, а вот переносить свою мысль на бумагу по дореволюционному оказалось для меня тяжелым трудом. Потому все свои записки и письма я всегда писал так как привык. Знакомые со мной люди уже давно привыкли к моей манере написания и уже не задавали глупых вопросов, а принимали мою и Мишкину орфографию за непонятную причуду. К тому же и они понимали мой текст без особого труда.
Потом я отослал написанное в одно из крупных издательств, где мой текст успешно зарубили. Отказали в печати, побоявшись кары цензурного надзора. Я не стал с ними спорить и что-то доказывать, а просто отослал статью в газету поменьше, которая не чуралась изредкими провокационными выпадами. И уж там-то ее приняли на ура, поместили на третью полосу, запустили в печать и…. И тут цензурный надзор выступил со всей своей беспощадностью и конфисковал весь тираж. Редакция, видимо уже привыкшая к подобным действиям, особо не сопротивлялась, безропотно отдала все, утаила лишь несколько сотен экземпляров. Узнав это, я расстроился. Казалось, что все мои труды пропали даром и теперь мне придется заново искать издателя, способного напечатать мою статью, или еще хуже напечататься в подпольной газете. Но это оказалось не так. Через несколько дней после случившегося я узнал, что один экземпляр газеты из уцелевшей партии конфискованного тиража продается из-под полы за сумасшедшие для такого издания цену в пять рублей. И что интересно, ведь покупали! Покупали и зачитывали газету до дыр! Передавали из рук в руки, тайно обсуждали. А редакция, судя по всему, таким образом сумела избежать убытков и даже немного заработать. А имя Жириновский В.В. впервые заявило о себе массовой публике.
С момента покушения на мою персону прошло две недели. Швы с моей раны давно уже сняли, и я чувствовал себя превосходно. Каждое утро я разминался и тренировался в личном спортзале и лупцевал грушу. Марина Степановна все еще находилась у меня в гостях и совершала ежедневные променады по местным магазинам. Изредка я составлял ей компанию, провожал на извозчике до центра города и прогуливался с ней вдоль Невы туда-сюда, беззаботно болтая на разные темы. Бывало, приглашал ее в рестораны, театры, да в синематограф. Ей все нравилось, от всего она была в восторге. Оно и понятно, Москва хоть и большой город, но столица все же есть столица. Здесь всегда все самое новое и всегда самые последние соблазны. Девка, вырвавшись на свободу, отрывалась по полной – тратила папкины деньги с бешеной скоростью. Здесь же она купила себе последнюю модель граммофона и кучу пластинок. И среди кипы хрупких шеллаковых дисков был один с моей "Горочкой", что меня очень сильно позабавило. Исполнение песни у неизвестной певицы было уже очень далеким от оригинала и потому, сказав презрительное "фи", вечером того же дня под бутылочку крымского ароматного вина и басовитую американскую гитару, я исполнил для моей гостьи оригинальную версию песни. И Марина Степановна нашла мое исполнение куда лучшим, нежели версия на патефонной пластинке. А потом, под хорошее настроение, я сыграл ей еще несколько произведений что смог вспомнить, и она пришла в восторг от новых необычных песен. Ну а потом была еще одна бутылочка вина, снова песни, рассказы и…. И все…, дальше песен хором под гитару у нас не пошло, Марина на раз пресекала все мои попытки сближения. И я, получив несколько раз мягкий, но категорический отказ, сдался, махнул на интим рукой. Не хочет, ну и не надо…. На ней свет клином не сошелся.
Как-то летом по утру ко мне домой заявился Семен Истомин. Прогромыхал своей тростью по паркету до комнаты, где я занимался каратэ, да и грохнулся облегченно на крепкий стул. Следом за ним настороженно вошел Василий Орленок, который стал начальником охраны, а за Орленком вкатился Валентин, сверкая широкой улыбкой со свежевставленными золотыми зубами. Василий удивленно осмотрелся вокруг, подивился хитрым станкам с тяжелыми противовесами и восторженно заценил мой последний мощный маваши по массивной груше.