Олег Гончаров - Княжич

— Лучаном меня зовут, — представился третий. — Гончар я, с Подола.

Соломон невольно поморщился. С детства, с той самой погромной ночи, не любил он подольских. И даже теперь, спустя много лет, старался не заходить на Подол.

— Лучан так Лучан, — сказал он, присаживаясь за стол.

В горнице было тепло. Соломон даже кушак развязал и зипун расстегнул.

— Нам без Подола никак нельзя, — словно оправдывая гончара, сказал Любояр. — Там же народу, варягами замордованного, ой как много.

— Да я все понимаю, — кивнул головой лекарь. — Здраве будь, Лучан, — сказал он и протянул гончару руку.

Тот пожал ее. Серафим вздохнул облегченно.

— Ну, рассказывай, — сказал Ицхак, как только прикрыл за собою дверь.

— Со сбитнем-то что?

— Будет тебе сбитень, — кивнул посадник. — Это же не год разом. Может, пока вином мадьярским погреешься? — Он взял стоящий на столе кувшин. — Хорошее вино. Мы спробовали.

— Можно и вином.

— Вот и чарка чистенькая. — Серафим придвинул чарку поближе к лекарю.

— А ты что, тоже приложился? — Соломон с удивлением посмотрел на христианина.

— Да ну, что ты! — перекрестился тот. — Избави Боже. Пост же.

— А донос в Царьград уже отправил?

Даже в тусклом неровном свете было видно, как священник покраснел.

— Какой донос? — спросил он.

— Ладно тебе, — усмехнулся Соломон, переглянувшись с Ицхаком. — А то люди не знают, откуда кесарь про житье бытье киевское узнает.

— Так они многое знают. — Священник посмотрел на сидящих, а потом подмигнул Соломону. — В Белой Веже каган, наверное, тоже не в потемках сидит?

— Будет вам. — Любояр встал и поднял свою чарку. — Потом разберемся, кто какому богу служит. Сейчас о деле думать надо.

— А что тут голову ломать, — подал голос Лучан. — Варяги у всех богов поперек глотки стали.

Выпили.

Священник посмотрел на них с завистью и слюну сглотнул. Потом, точно опомнившись, перекрестился быстро и прошептал:

— Слава Тебе, Господи. Отвел от искуса.

— Не тяни, — сказал Ицхак лекарю. — Слух-то уж по всей Руси разнесся…

Долго потом сидели эти пятеро в горнице у посадника козарского. Разговоры разговаривали. Сбитень да вино пили. Пироги с зайчатиной ели. А как светать стало, разошлись. Да только не по своим домам.

Лучан по Подолу прошелся. И по гончарному концу, и по кожевенному. И к кузнецам, и к стрельникам заглянул. Даже в рыбачью слободу до первых солнечных лучей успел.

Серафим на заутреню поспешил. Проповедовать он нынче со значением собирался.

А Любояр с Ицхаком по Козарам прогулялись.

Только Соломону было не до прогулок. Больной у него был тяжелый. Купец из Булгара. Животом сильно маялся, помощь ему от лекаря была нужна…

19 сентября 945 г.

С утра в киевском граде царила суета. Холопы стучали топорами. Возводили перед теремом высокий помост. Холопки готовили еду и питье. Ольга суетилась больше всех. Кричала и на тех и на других. Распоряжалась готовкой. Следила, чтобы на длинные столы стелили чистые скатерти. Оттаскала за волосы случайно подвернувшуюся девку, чтоб делом занималась, а не путалась под ногами.

— Ишь, разошлась варяжка, — шепнула кухарка пробегавшему мимо отроку. — Точно сама на стол Киевский сесть собралась…

— Так ведь не за себя, за сына волнуется, — ответил отрок и умчался, окликнутый суровым ключником.

— Да хоть за самого Перуна, — проворчала кухарка, перемешивая большой деревянной лопатой варево в огромном чане.

И дружинники оказались при деле. Чистили броню. Полировали мечи. Щиты перетягивали[171]. Свенельд дружинников в строгости держал. Но и заботился о варягах. Ни один без благодара не оставался. И данью щедро делился. Понимал Свенельд, что опорой власти ратники служат. Молодой, а не хуже отца родного. За то и уважали его.

А шум и гам в киевском граде не умолкал. И только сам виновник нонешнего переполоха, Святослав Игоревич, мирно спал под приглядом Дарены.

Ему снилось что-то большое. Красивое. Доброе. Словно руки мамины. И хорошо ему в этих руках. Покойно…

Только вдруг пропало все…

В чистом поле он оказался. Трава высокая. Лишь голова его над ковылем торчит…

Огляделся Святослав…

Видит, что бредет по полю дикому немал человек. Прямо к нему идет. Никуда не сворачивает…

Жутко стало мальчишке. Оторопь от босых ног до самой макушки пробежала. Убежать от того человека хочет, а не получается. Словно к земле прирос. А человек все ближе и ближе…

Пригляделся Святослав, а это отец его. Каган Киевский. Большущий. Головой в облака упирается. В крови весь, с головы до пят. Тут уж совсем перепугался мальчишка. Закричать от страха хотел, да не смог. Крик в глотке застрял. Наружу выходить не хочет…

А отец подошел к нему, нагнулся. Кровь с его лица алым дождем закапала. Залила все вокруг. И Святослава залила. Горячая. Аж паром исходит. А отец улыбнулся ему и говорит:

— Одноглазого бойся, сынок, — и засмеялся.

А потом пырхнул вороньей стаей. И закружили те вороны над Святославом. Закаркали. Прочь унеслись. И только голос отца остался:

— Сынок… сынок…

— Сынок… — Ольга будила мальчонку, а он просыпаться не хотел. — Вставай, сынок.

А Святослав упирается. Стонет во сне. И силится глаза открыть, а не получается.

— Что с ним, Дарена? — испугалась мать.

— Позволь, госпожа, я попробую, — подошла девка, в лицо мальчишке подула.

Он успокоился. Глаза раскрыл. Бросился на шею матери. Обнял ее крепко. Отлегло от сердца у Ольги. Она его по волосам гладит и приговаривает:

— Тише… тише, маленький. Это просто сон. Пойдем к оконцу подойдем.

Поднесла мальчика к окну.

— Ну, — сказала, — помнишь, что говорить надобно? Как Дарена тебя учила?

— Прочь ночь, и сон прочь, — серьезно сказал Святослав и трижды через плечо плюнул.

Не доплюнул только. Слюнка на плече повисла.

— Вот и все, — сказала Ольга, слюну платочком вытирая. — Теперь все дурные сны спать ушли?

— Да, — кивнул головой мальчишка.

— Хорошо. — Ольга опустила сына на пол. — Дарена, — обернулась она к сенной девке, — одевай его. Да поживей. Уже народ собирается…

Ближе к обеду солнце закрыли тучи. Стал накрапывать мелкий осенний дождик. Несмотря на это, народу на площади перед теремом собралось немало. Посадские пришли одетыми в теплые зипуны и войлочные остроконечные клобуки.

Капли дождя барабанили по большой воловьей шкуре, растянутой над помостом. Святославу это нравилось.

Его вымыли в бане. Одели в чистое исподнее и расшитую, пахнущую весенним лугом, сорочицу[172]. Подпоясали усаженным красивыми разноцветными камушками плетеным ремнем с серебряной застежкой. Большая калита[173], полная мелких серебряных денег. Усыпанные речным жемчугом ножны с маленьким, но острым ножом. Две тяжелые золотые цепочки. Все это также было прикреплено к поясу мальчишки.